в конце лета

в конце августа их любимый парк потухает - в воздухе уже конец лета со своим неприятным зноем, ветви деревьев колышет ветер, а птицы щебечут не так громко, как раньше, будто в глубокой печали. эрика - радость. пока птицы тихо завывают, она смеётся и ловит невесомую улыбку кайли, а сердце замирает. у кайли веснушки-звёздочки на бледных щеках, а горящие волосы - алый нимб на синем небе. хвост туго завязан резинкой, у виска закручивается игривая прядь. эрика смо-трит. пуговицы натягивают ткань розовой блузки с цветочной вышивкой. под блузкой сердце пропускает удары. два, три, четыре. кайли натягивает спадающие белые гольфы до колена. локон ложится на плечо и ловит солнечный блик. кайли щурится. кайли, кайли, кайли. да что ж это такое? эрика сидит рядом с ней на лавочке и нервно заламывает пальцы. вздрагивает - кайли тянется к ней, чтобы смахнуть мошку с чужого лица. внимательно слушает - кайли рассказывает что-то - но ничего не понимает, потому что рыжий в конце августа отдаёт угрюмыми осенними листьями, а на ногах у неё старые кеды с вышитой "k" на правом, с вышитой "e" на левом. у эрики спутанные длинные волосы спадают на мягкие плечи и карманы полные жвачек. жвачки - love is. love is - любовь это. любовь - это кайли. кайли - это ромашки. ромашки в старых маминых ботинках между шнурками, ромашки в медных косичках с отблесками солнца внутри. ромашки на футболке, нарисованые эрикой краской по ткани и подаренные в честь дня рождения. ромашки, наверное, даже в сердце, но картман может только догадываться. кайли - улыбка с щербинкой между двумя передними, когда веснушки на щеках играют новыми красками, а выбившаяся из хвоста прядь волос свисает на глаза. она громко смеётся и в своей глупой привычке бьёт по плечу. кайли - длинная коричневая юбка до колен, развивающаяся от ветра. особенно пошлая, когда кайли поправляет её, сидя на качелях. особенно нежная, когда эрика запускает под неё руку, проводя кончиками пальцев по ноге. кайли - ранняя швец, когда играет "мальчика в джинсовой куртке" на своей розовой укулеле. под её руками струны натягиваются с особой силой и бьёт по ним она, похоже, вкладывая всю душу. эрика подпирает щеку ладошкой и с прикрытыми глазами слушает скрипучий голос. поёт кайли ужасно, но эрика молчит, ей хватает того, что она поёт и поёт для неё. на хиленькой лавочке, в сердце старого парка, они разговаривают долго, а потом вдруг замолкают. тогда ветер шепчет деревьям летние мотивы, прощаясь с зелёной листвой, а облезлая кошка крутится около ног эрики и машет кривым хвостом. печаль - ловить последние моменты уходящего счастья, чтобы потом, через год, никогда сюда не вернуться. это лето, длиною в любовь, прикрывает глаза с пшеничным ресницами и горько плачет проливным дождём. они смеются, пока бегут под ливнем до дома кайли. её блуза намокла и прилипла к телу - эрика старается не смотреть, отворачивается, разливается хохотом. под чужой яблоней (палисадники так и манят своей доступностью) капли бьют по макушке реже, а поздние яблоки, зелёные и кислые, обещают созреть в сентябре. когда живот полон незрелых яблок, а от ливня остались пара одиноких капель, иногда падающих на плечи, запах сырого асфальта и свежей травы смешивается, образуя родное и самое июльское, что можно выжать накануне сентября. эрика вздыхает полной грудью и закрывает глаза. навстречу им - горящее красным небо. - так жалко, что темнеет рано. кайли грустно вздыхает. хотелось бы остаться тут, среди молчаливых деревьев, закатного солнца и луж на неровном асфальте. остаться хоть на 10 минут. эрика крепко обнимает, когда они стоят под окнами кайли, и утыкается носом в влажную шею и волосы, пахнущие дождем и почему-то дымом. лето машет им тонкой ручкой и уходит, оставляя после себя смазанные фотографии в галерее телефона и застывшую вишневую жвачку под столом. они машут лету в ответ, в тишине улыбаясь алому небу.