Мир, в котором тебя нет...

— Пошли прогуляемся, — мягко предлагает Тойя, склонившись к Шото, протягивая руку. — Зачем? — младший, будто в прострации, смотрит на протянутую перед ним ладонь, стараясь осознать реальность происходящего, понять смысл произнесённых слов. — Тебе проветриться нужно — сидишь в четырёх стенах безвылазно, с ума сходить начинаешь. — Я не просто так тут нахожусь! — качнул головой парень, и волосы гранатово-снежными прядями разлетелись в разные стороны. — Шото, именно поэтому я пойду с тобой. Я прекрасно знаю, что из-за меня ты засел дома, боясь оставить одного — вдруг что. «Из-за меня», — младший сжал кулаки. — Где ты был? — с подозрением в голосе спросил Шото. — Гулял, — бесцветным голосом ответил старший. — Ты точно настоящий? — настороженно спрашивает парень. — Не очередная галлюцинация? — чуть прищуривает глаза, сведя брови к переносице. Тойя вздыхает. — Просто коснись меня, — настаивал он. — Вдруг я причиню тебе боль, — замялся Шото. — Не навредишь, — Тойе надоело ждать, и он схватил руку младшего и положил себе на грудь. — Видишь, я всё ещё жив, — он сузил глаза, и в них пустились в вальсе аквамариновые, как брызги морской волны, искры. — Такая… — пытаясь подобрать нужное слово, Шото затих. — Какая? — улыбнулся одним уголком Даби. — Шершавая, — осторожно произнёс он.

***

Даби не любил медлить или ждать. Он любил контролировать ситуацию и проявлять напористость. Как и в этот раз. Видя нерасторопность младшего брата, он сам проявил инициативу, ломая многолетнюю баррикаду.

***

Было волнительно вот так взять и коснуться того, кто был хрусталём в твоих глазах. Под подушечками пальцев стала нащупываться многолетняя шершавость, которая могла порезать мягкие пальцы, но у Шото руки давно были привычны к подобному — последствия непроходящих от тренировок мозолей, которым удалось сделать кожу в разы толще и грубее. Тодороки ведёт вверх кончики пальцев, немного петляя, словно вычерчивает узоры на теле родного человека. Оставляет свою подпись. Под подушечками неприятно проходит бугорок шва — сцепление двух видов кожи. Холодные металлические скобы, притягивающие взгляд своим блеском и зеркальной поверхностью, в которой младший мог увидеть своего немного искаженного клона — такого чудного и с такими полного страха глазами. Будто бы не брат перед ним, а живой труп. Живот скрутило, а мир резко поплыл перед глазами, и Шото повело в сторону. Рука Тойи обхватила его, не дав упасть. «Тёплый. Боже, какой же ты тёплый, Тойя. Скорее даже горячий. Живой», — Тодороки растянулся в улыбке как ребёнок, которому вручили долгожданный подарок. Касание, изменившее что-то... Но что? Шото не понимал, но чувствовал это всеми фибрами души. Только сейчас младший обратил внимание, что от Тойи стал идти совсем другой букет ароматов, раскрывающийся сладкой мятой с нотками хвои, заволакивающий, покрывающий тело душистой невесомостью, приятной изморосью оседая на коже. Он нежно оборачивал лёгкой завесой прохлады, унося сознание к раннему утру у устья реки, когда над водой ещё стоит густое облако тумана, а роса так игриво холодит босые ноги, крупными хрустальными каплями поблёскивая на первых лучах восходящего солнца.

***

*Oasis — Live Forever*

Шото берется за гладкую округлую ручку двери, проворачивая, та послушно поддаётся, и перед ним возникает чудесная картина, овеянная теплом, уютом, фееричностью момента. Мягкий свет проникает в комнату, тёплой и нежной завесой оседая на прозрачной тюле, откидывая слабые лучи на стены. Лёгкий ветерок вдыхал жизнь в неподвижную до этого лёгкую светлую ткань, заставляя ту медленно танцевать в его объятиях, наполняя само пространство ароматами цветущей за окном сирени, чьи ветки прогибались под тяжестью бледно-голубоватых со скромным лиловым оттенком четырёхлистных соцветий.

«Maybe I will never be

All the things that I wanna be»

Тойя терялся в складках лилейных простыней. Его голова, до этого обращённая к панорамному с мелкой расстекловкой окну, замерла в полуобороте, склонившись чуть вбок. Старший улыбнулся во весь рот, и от этого действия от внешних уголков глаз сразу побежали паутинки слабых мимических морщинок. Беззаботное выражение лица. Большие ясные васильковые глаза, выразительно смотревшие на младшего, отчётливо выделялись на фоне нежно-пастельной, идеально гладкой кожи с лёгким румянцем на щеках. Густые белые, как первый снег, волосы мерцали на солнце, чуть развеваясь.

«Maybe I just wanna breath»

— Ты, наконец-то, нашёл меня, Шото, — ясность глаз, как безоблачное небо, подсвечиваемое ярким солнцем, — Я так долго тебя ждал, — бархатный голос отзывался мурашками по всему телу, лишённый привычной хрипотцы. — Нашёл? — растерянно спросил младший. — Мы играли в прятки, — приглушённым голосом начал Тойя, — когда были ещё детьми. Помнишь? — любопытные глаза не сводили своего взгляда, не давая Шото толком отдышаться. — Видимо, я слишком умело спрятался тогда, — чуть растянул он последнее слово, так сладко, как, должно быть, растекается в тонкие янтарные нити тягучий и густой мёд, стекающий с ложки, — раз на мои поиски потребовалось столько времени, — его смех наполнил комнату звоном серебряных колокольчиков. — На это потребовались целые годы, — Шото проглотил подступающий болезненный ком досады и обид, что солью разлился во рту, разъедая нежные слизистые.

«Maybe I just wanna fly»

Через открытое окно вереницей влетали ослепительно-синие бабочки. Они порхали на яркий свет и манящее тепло, приближаясь к Тойе. Чешуекрылые кружились у источника света, садясь на него, касаясь своими хрупкими лапками и щекоча своими крыльями, загораясь фонариками — они влетели в огонь. Шото чувствует, что даже воздух вокруг начинает шевелиться, словно полчище незримых призраков ходит вокруг. Они слетались на старшего, скрывая крыльями, словно дрожащей мерцающей чешуёй, от всего мира. Бабочки загорались полуночными огнями, образуя цепную пламенную реакцию, хороводом взмахивали светящимися крыльями, стряхивая крошечные горящие искры. Они горели, но не сгорали. Шото тянет руку, чтобы коснуться, но пальцы ударяются о пустоту, лишь эфемерный трепет порхания целого аквамаринового облака чешуекрылых, на которые разлетается Тойя. Последнее, что удалось разглядеть младшему — его растянувшееся в довольной улыбке лицо, счастливые глаза, горящие самыми яркими звёздами.

«Wanna live and don’t wanna die»

Шото медленно раскрывает глаза. Сладкое послевкусие сна улетучивается, уступая место серой и непроглядной мрачности настоящего. — Проснулся? — склонил к нему голову Тойя. Младший и не заметил, как задремал на коленях брата. — Такой сон снился красочный, — растянулся в улыбке Шото. — Хороший, надеюсь? — улыбнулся он в ответ. — Очень, — зрачки непроизвольно расширились, словно художник обронил каплю краски в стакан с водой, в которой та начинала растекаться, вливаясь в содержимое, окрашивая собой и становясь одним целым. Даби поднял голову, и Шото зацепился взглядом за такой соблазнительно выступающий кадык, прикусив губу. — Пора вставать, — нежно подтолкнул он младшего. — Куда мы идём? — немного растерянно спросил Тодороки. — Скоро сам узнаешь, — хитрая ухмылка появилась на лице.

***

Братья оказались на самой вершине крутого холма. На такой высоте ещё явственнее было ощущение того, как воздух пропитался приближением беды. Отсюда, с такой высокой точки, было видно весь пролегающий внизу на противоположном берегу город, который казался крохотным. Идеальное место обзора. Холодные ледяного цвета волны вздымались высокой стеной, скрывая дома. Деревья гнулись, с треском ломаясь от порыва шквалистого ветра, линии электропередач зажигались, искрами разлетаясь в разные стороны. Вдалеке медленно приближалась к городу тёмная беспросветная полоса, поделившая собой чёткий контраст неба и земли, смешав горизонт в одну бурую тучу, вихряными столпами уходящую далеко ввысь. Она собиралась заключить в свои объятия смерти всё, что попадётся ей на пути. «Если такое накроет, то никому не спастись», — страх овладел Тодороки. — Шото, ты герой, — стоя спиной к младшему, произнёс Тойя голосом, сплошь состоящим из металлических ноток. — Так сделай то, что от тебя требуется, — он сделал глубокий вдох, словно набираясь необходимой решимостью, чтобы продолжить. — Я не могу смотреть, как ты ломаешься. На выжженной земле не вырастут цветы, — более тихо заключил он. Боль такого прозрачного осознания прошла сквозь младшего, неприятно отзываясь внутри острым жжением. — Шото, я не буду злится или обижаться за твой выбор, — старший всё ещё пытался смягчить своё голос, но получалось не очень — Шото слышал в нём укоры, но не в свою сторону, а обращённые, скорее, к самому Даби. — Тебе всё равно придётся сделать его. Так зачем ты медлишь? Я приму любое твоё решение и прощу тебя. — Я не смогу простить самого себя, Тойя, — Шото напрягся как струна, подаваясь вперёд. — Не бери на себя так много. В одиночку против всего мира не выстоять, — он склонил голову набок. Младший лишь потупил взгляд, замолчав. Даби и без его слов чувствовал на уровне эмпатии, как много он хотел сказать и спросить, но не мог выдавить из себя ни звука. Знал, что старший ответит очевидные вещи, которые Тодороки и без того понимал, как и осознавал то, что не хочет их принимать. — Ты и так подарил мне то долгожданное счастье, пусть оно и было недолгим. Эти дни, проведённые вместе с тобой, были лучшими в моей жизни, — Тойя продолжал прятать руки в карманах брюк, но младший был уверен, что его пальцы дрожали. — Тойя…

*Brainstorm — Butterfly in a Bottle*

Даби стоит на самом краю обрыва, под которым бушует океан. Волны брызгами разбиваются о земляные, немного каменистые, выступы, долетая до братьев. — Отпусти меня, Шото, — он улыбается. Оковы разбиваются ледяными кристаллами. Непроглядная чернота неба, гонимая внезапно появившимся порывом ветра, сменяется небесной лазурью. Сияние солнца не слепит глаза, наоборот, приятно пригревает. Жизнь, зацепившаяся за хлипкую надежду и висевшая на соломинке, возвращается. Брызги искрят, переливаясь, в ярких лучах. Щебетание птиц ласкает уши. Воздух вновь наполнен благоуханием цветов и пряным вкусом дарованного шанса на существование. Но в глазах Шото меркнет всё окружающее. Даби расстёгивает рубашку, не спеша, точно впереди у него целая вечность, что заставляет младшего нервно сглотнуть. — Шото, я не хотел раньше времени говорить, — белая рубашка падает к его ногам, — знал, что увиденное тебя не порадует, — его голос абсолютно спокоен. Скорее даже безмятежен. В противовес самому Тодороки, чьи ладони можно отжимать. Плоть Даби окончательно слезла. Теперь он отчётливо видел его рёбра, которые мог без труда пересчитать. Сквозь них зияла устрашающая пустота. Окно в другой мир. Кости обволакивались лазурным сиянием, загораясь пламенем, распространяющимся по всему скелету. Он светился. Точно все его кости сплошь состояли из голубого фосфора. — Ты знал? — оцепенело спросил младший. — Шото, я бомба замедленного действия. Чека давно утеряна, я сам до конца не понимаю, как дожил до этого разговора, не разорвавшись раньше. — Но... Как давно? — Почти с самого начала. Каждый день я медленно разрушался, Шото. Почему, думаешь, я стал закрывать дверь в ванную и пропадать там так долго? Шото в бессилии пожимает плечами. — Я просто силился не убить себя раньше, настолько было мерзко смотреть на свое отражение в зеркале и видеть в нем то, чем я стал. Я ведь даже на человека не похож. Чудовище... — голос Тойи дрогнул. — Меня тянуло блевать от одного своего вида, внутренности выворачивало. Но потом я вспоминал, что и изрыгать из себя мне просто нечего — в последние дни перестал есть, пища не шла от слова совсем. Шото слушал все это и пропускал через себя каждое слово, картинки всплывали в голове. Его стала колотить дрожь. — Это моя вина... — Ты ни в чем не виноват. Это было неизбежно. Младший закусил губу, стараясь проглотить подступающие слёзы, пытаясь загнать их обратно, туда — где им самое место. — Моя жизнь давно стала игрой, — как-то ласково произнёс старший. – Вопреки всему оставаться живым. Вопреки самой смерти. Эта партия за тобой, Шото, — он бросил лукавый взгляд, — но в следующей я уж точно отыграюсь, братец. Шото прищурился. За покровом небесного света он и не смог разглядеть маленькое скопище коконов, стремительно раскрывающихся как бутоны цветов. Из рёбер Даби хлынула мириада невесомых, как сам воздух, бабочек. На самых концах их крыльев мерцали бирюзовые огоньки. — Этот танец для нас, Шото. Танец душ вдали от тел. — Тойя кружился подобно снежинке, которую вот-вот унесут холодные ветра. — Не вздумай моргать.

«I am not the man I used to be

When the dream has died like a Butterfly

Locked in a jar, in a bottle

In a bottle»

Огоньки плясали, кружась в воздухе. Чешуекрылые с замиранием трепетали, околдовывая. Само небо упало на них, и звёзды были так близко. Хотелось коснуться. Тойя выдыхает воздух цвета лазурита. Вдыхая, кислород окрашивается жгучим ядом, содержащимся в его теле, и выходит оттуда нежного цвета небес. Воздух переливается бабочками среди обилия голубого миража. Чудо света, забыть которое невозможно. Тодороки протянул руки, к которым прильнула одна из бабочек. Порхание настолько призрачное, но лёгкое марево от крыльев подтверждало, что всё взаправду. Яркая вспышка голубыми искрами разлетелась по сторонам, молниеносно растворяясь в воздухе. Лишь блеск пыльцы продолжал летать, сея волшебство, понуждая поверить в сказку. Шото смотрел на пустые руки, держащие несколько секунд назад бабочку, и ощущал воздушную и невесомую свежесть, покалывающую морозной мятой. Живые язычки пламени вереницей поднимались ввысь, побуждая поднять вслед за ними голову. Лазурный свет лился изящными потоками на лицо. — Это мгновение… Оно такое незабываемое, — в глазах Тойи, как в зеркальной поверхности гладкого озера, отражаются порхания бабочек. — Ты чувствуешь это? — он восторженно оглядывается на Шото. — Чувствую что? — Тодороки в смятении, он ощущает слишком много в этот миг. — Этот трепет, — шепчет он, боясь спугнуть. — Эффект бабочки, Тойя… — неуверенно произносит младший. — Они крыльями создают едва уловимые вибрации, которые впоследствии… — Да нет же, — перебивает старший, — это наши воспоминания, глупый, — тихий смешок слетел с его рта. И только сейчас Шото понял значение тех символов, которые он так долго не замечал. Те знаки, что всё отчетливее давали о себе знать. Голубые бабочки как цвет огня Тойи. Бабочки, что завороженно летели на его огонь, и сгорали. Символ свободы, надежды, бессмертия, души. Как же слеп был младший. Он насильно пытался закрыть брата у себя дома — посадить в бутылку, не дав возможности яркой звездой переродиться в новом облике, в другой жизни. Жизнь, в которой не будет тяжёлого прошлого. Жизнь, в которой не будет отца деспота. Жизнь, в которой Тойя не будет страдать. Жизнь, в которой брат обретёт здоровое тело и будет счастлив. Шото просто не хотел это принимать, отрывать от себя часть себя. Катаклизмы — лишь внутренний бунт старшего, который нашёл внешнее отражение в таком трагичном выходе. Всё это время его душа маленькой и хрупкой бабочкой надежды целенаправленно летела на голубое пламя. Сгореть, чтобы переродиться. Мир стремился избавиться от Даби, но прилагал такие усилия для спасения Тойи. Слабая улыбка дёрнула губы Тодороки. «Он знал. С самого начала. Все фразы, сказанные им, кричали об этом… но я не слышал их. Почему я не понял раньше? Тойя никогда не делает и не говорит что-то просто так». Ещё одна вспышка. Пожалуй, самая болезненная, но такая незабываемо-блистательная. Сердце младшего ударилось о грудную стенку. Тойя желал яркого и запоминающегося конца. Он его получил. Все встало на свои места. Равновесие было восстановлено. Но часть Шото навсегда ушла вместе с ним.