Другое кино

Ты лучше, чем я думал, А я, Наверно, хуже, чем я есть. (с) Вы смотрели когда-нибудь спортивные мелодрамы? Ну вот эти хреново сделанные фильмы "на коленке", где герой без перерыва борется со всем подряд, и удивительно, как он с такими проблемами ещё в самом начале не сдох, а вдохновляет его на это все стереотипная баба модельной внешности, мудрая, всепрощающая и с запасом веры, как у религиозной фанатички. Режиссеры такого вот кинца ещё любят сюжет целиком строить на мысли, что любовь - это движущая сила, без которой нереально победить, что только ради любви и стоит побеждать, и что в принципе не существует ничего, что бы лучше помогало биться до последнего. Хуйня. Как человек, увешанный золотом всех гребаных турниров своего возраста, который в этом году досрочно станет КМС по боксу, скажу: лучше всего дерёшься тогда, когда кого-то адски ненавидишь. Розовые сопли пройдут через месяц или два, они отвлекают, затуманивают башку и иногда даже заставляют жалеть соперника: ну как же так, его же тоже дома ждёт его сопереживающая телка. Они не поднимут тебя с порванными связками на восьмой секунде отсчета, не отскребут от пола, когда мутится в глазах, не заставят забить на изжеванные перегрузкой мышцы и броситься в атаку. Любовь - для слабаков, и другого вы мне ничего не докажете. Или ты с бабой, или ты с кубком. - Слушай, я в пятом раунде уже думал, ты не справишься, - признается мне тренер, когда я собираю вещи поздно вечером в раздевалке. Голова слегка гудит от усталости, бровь рассечена, но это ничего, ещё не такое бывало. Та тряпка, которой серебро досталось, так легко не отделалась. - Ну что ты, Ахмед, ты же учил меня, - я усмехаюсь, поднимая голову от сумки, чтобы взглядом выразить ему благодарность. Ахмед со мной с десяти лет возится, он мне когда-то вывихнутое запястье вправлял, пока скорая ехала, и плакать запрещал. - Я ж тебя не мог подвести. - Нет, Рамзан, такому я точно тебя не учил, - смеётся тренер и качает тёмной, коротко стриженой головой. Он разглядывает меня со своей обычной насмешкой и одновременно так, будто бы в первый раз увидел, поднимая брови в весёлом удивлении. Я сажусь на скамейку, чувствуя, как отзываются мышцы, он продолжает стоять у стены, упираясь в кафельную плитку плечом и скрестив на груди руки. - Я до пятого ещё тебе пытался комбинации подсказывать, а потом как в прошлый раз было. Понял, что мешать не надо. Рамзан, ну все-таки, что ты такое делаешь? Ребята младшие спрашивают про тебя. Мои друзья спрашивают. Даже Бероева этого тренер подходил в прошлый раз, впечатлился, шайтан. Что? - Само получается, - вру я и наклоняюсь к кроссовкам. Я от Ахмеда ничего не скрываю, никогда, - кроме этого. Он бы мне, наверно, сказал, что это неправильно, что нельзя такое держать в голове. Ахмед справедливый, честный, он бы не понял. А я хочу быть непобедимым. - Обманываешь, Рамзан, - шутливо укоряет он меня и протягивает руку, чтобы потрепать по затылку. Я в ответ молчу, не оправдываюсь - знаю, что с ним не получится. – Так только за что-то важное сражаются. Девочка? - Ну, ты думай, что хочешь, - бурчу я и поднимаюсь с места, забрасывая кроссовки в сумку. Пусть лучше так. Ахмед снова смеётся: - Ладно, не моё дело. Только нас познакомь как-нибудь! Конечно, я знал, что он именно об этом и подумает. Все бы подумали. У нормальных людей только такое объяснение и напрашивается. Побеждает - значит, обязательно для кого-то. Только я не нормальный, я - непобедимый. Утром темно, фонари жёлтым светом режут глаза. Голова болела всю ночь, не мог заснуть, отключился только перед будильником, - а не вставать нельзя, потому что сраная контрольная по физике. Первым же уроком. Кому какое вообще дело до вечерних соревнований, на которые ты потратил выходные? Зато наградами моими понтоваться школа очень любит - не сегодня-завтра опять торчать на четвертной линейке и слушать слащавые речи директрисы, как всегда. Дерьмо, Рамзан, дерьмо - но возьми себя в руки и тащись побыстрее, может, будет шанс свалить на второй перемене, до английского. Задание же все равно так и не сделал. Открывая входную дверь, уже чувствую на себе знакомый взгляд. Сука, вот этого-то мне все выходные и не хватало! Этого невидимого, зудящего в воздухе чувства, которое всегда с теми, кому есть кого ненавидеть. Какого хера он вообще здесь торчит - до звонка пять минут? Хотя этому-то зачем готовиться, еще и к физике. Сказал тоже. - Эй, Парад Уродов, - доносится с лестницы. Поднимаю голову и, прищурившись, смотрю на светлоголового ублюдка, с которого вот так резко начался очередной херовый день. Бледные водянистые глаза Сереги Марченкова смотрят насмешливо, даже злорадно. Быстро он отходит от моих объяснений, я вижу. Память как у рыбки. - Иди на хуй. - Сбросив с плеча рюкзак на скамейку, медленно расстегиваю куртку и снимаю через голову свитер. Может быть, не будь здесь этого долбоеба, я бы и поторопился, но теперь точно не стану. Суетиться на глазах у разных петухов не собираюсь, нахер. - Что с лицом? Огреб вчера, да? - продолжает он ехидно и даже перегибается через перила, чтобы получше рассмотреть. Мне от всей души хочется, чтобы он не удержал равновесие и ебнулся вниз, если уж я пока не могу до него добраться. Сдохни, Марченков, ты не дождешься! - Не разглядывай меня, пидор, блять! - искривившись лицом, изо всех сил выражаю глубочайшее отвращение и рывком подхватываю куртку вместе со скомканным свитером. Едва зажившая бровь тут же начинает ныть и угрожает треснуть заново, но мне плевать. Как и на недовольные взгляды охранника, который все же не рискует вмешиваться в наши очередные терки. Младшеклассников и их истеричных мамаш тут уже нет - значит, можем делать что хотим. - Да кому ты нужен, чурка? - с такой же неприязнью фыркает Марченков и растягивает губы в ухмылке. Я решаю не тратить время на вешалки и сворачиваю к лестнице, одной рукой придерживая одежду. Красные цифры на электронном табло говорят, что до звонка одна минута. Похуй. - Свали, - поравнявшись с одноклассником, с силой толкаю его в плечо, так, что он боком заваливается на перила. По тому, как сереет его лицо, с удовлетворением догадываюсь, что пару рёбер он себе так помял. Не могу вспомнить точно, с этой стороны я их ему ломал в восьмом классе или нет. - Молодые люди! - решает наконец-то напомнить о себе охранник. Ну ебать, полгода не прошло, ты б ещё бытовухи дождался, чтоб наверняка. Не обращаю на его грузную тушу в сером никакого внимания. Марченков шипит сквозь зубы, через силу выпрямляясь: - Ох, сука, надо было Грозный целиком снести... Я успеваю уже обойти его по дуге, но, услышав последние слова, спускаюсь на несколько ступенек обратно и как следует зажимаю тонкую светлокожую шею локтем: - Если сейчас не заткнёшься, я тебя выебу. Все понятно, пидор? Марченков сереет ещё больше, сжимает зубы в ярости, но молчит. Знает, когда лучше остановиться, хитрый урод. Видимо, решает, что отыграется на контрольной. - Молодые... - опять начинает охранник, но я уже прохожу дальше, показательно отряхиваясь после контакта, а он резко хлопает дверью второго этажа, сворачивая в параллельный коридор. По другой лестнице решил подняться, ну и правильно. В гробу я видел вместе с ним ещё на уроки являться! Друзья встречают меня поздравлениями - без слов понимают, кто вчера выиграл финальный бой чемпионата Москвы и Московской области. С другими новостями я уже два года не прихожу. Обменявшись с ними приветственными объятиями и хлопками по спине, сажусь среди своих на крайний ряд, на одну из последних парт. Если придётся списывать, - а списывать сегодня точно придётся, - более подходящего места не найти. Марченков заходит через несколько секунд после меня, обжигает взглядом и проходит на средний ряд, к своим подружкам. Точно пидор, ни с кем, кроме девок, не сидит никогда. Я стискиваю зубы, но ответить ему не успеваю - следом заходит физичка, и весь наш невыспавшийся и не слишком бодрый класс вразнобой встаёт с мест в знак неохотного формального приветствия. - Двойные листочки приготовили, - напоминает она и, остановив свой цепкий взгляд на мне, кивает головой: - Магомадов, пересядь-ка на парту левее, а то тебя не видно. По классу проносится призрачный смешок, головы со всех парт поворачиваются ко мне, даже мои парни сочувственно ухмыляются: не повезло. Ну да, а чего я ждал. Пропустил урока три из темы из-за тренировок, две последние контрольные вообще переписывал. Вот ведь блядство. Марченков развернулся ко мне всем корпусом, вцепившись костлявой рукой в зелёном свитере в спинку стула, пялится через две парты. Скалится неприкрыто, даже не беспокоясь о том, что сидит к Люциферше спиной, - он же её любимчик, ему она слова не скажет. Предвкушает там себе, как я сегодня облажаюсь, - урод, блять. Ненавижу суку. Молча опускаю голову, с силой вжимаю стержень чёрной ручки в листок. Выходные, конечно, в трубу вылетели, но что-то же я повторял. Вот с термодинамикой у меня совсем глухо было, а про электроцепи я все-таки кусками помню. Только башка проклятая как болела, так и болит - неужели снова в медпункт идти... Ладно. Контрольная - это ведь тоже типа бой, и я его тоже выиграю. Назло этому пидору, назло боли, назло всем. Начинаю читать в учебнике условие задачи и вижу, как буквы тонут в глубине страницы, освобождая место для согнутой спины Марченкова с длинным выступающим позвоночником. Ненависть тут же заливает меня до краев, яркой бензиновой волной, и сознание резко проясняется, подбрасывая измученному телу охапку новых сил из ниоткуда. Так всегда и бывает. Надо только представить, как бьешь его со всей силы, серией прямых и боковых ударов, ломая носовую перегородку, слушая, как с треском лопаются кости, до кровавых брызг, до размякшего, неспособного к сопротивлению тела. То, что я представляю каждый раз, когда заканчивается моё первое дыхание. На самом деле, Марченков зря считает, что у меня духу не хватит сделать, как я сказал. Что я не отвечаю за слова. Я бы его выебал, запросто - он меньше меня в полтора раза, у него бы сил не нашлось сопротивляться. Держал бы за его светлые лохмы, крепко, чтоб не вырвался, - они у него как раз такой длины, чтобы можно было схватить в кулак. И придавил бы к постели своим весом. Заставил бы вытянуться во весь рост и смотрел бы на его голую бледную спину, с теми самыми блядскими родинками под лопаткой, которые каждый раз рассматриваю в раздевалке перед физкультурой. Наизусть уже выучил, где они находятся. Мне нравится представлять, как он бы сначала пытался драться со мной, кусал бы меня за шею - да что ещё этот ботан может-то? - а потом выдохся бы и просто дышал тяжело, упираясь лбом в простыни и стараясь не стонать громко. А я бы делал все, чтобы он стонал. Заставил бы поступать, как я хочу. Я встряхиваю головой, и видение исчезает, оставляя вместо себя ровно набранные типографские строчки. Тело охватывает слабый, нездоровый жар, и приходится сдвинуть пальцы второй ладони между колен, слегка сдавив её грубыми джинсовыми швами. Это все, блять, его вина! Я тут ни при чем. Только и мечтаю, чтобы однажды свернуть этому пидору шею за то, что он делает со мной - и наверняка не только со мной, раз уж он такая пидорская сволочь. Не знаю, когда это началось, не помню, не хочу вспоминать. Знаю только, что он всегда таким был - с этой его внешностью, как у телки, с отросшими нестрижеными патлами, с длинными сучьими ресницами, с глазами его голубыми, такими, что никуда не спрятаться от этого пронизывающего гребаного цвета. И пальцами - настолько тонкими, что я переломал бы их все до одного, только бы не отводить постоянно глаза от Марченкова, который, закатав рукава до середины предплечья, пишет что-то у себя в тетради или на доске, после чего они белеют от известки. Ненавижу то, как хочется слизать с них и мел, и чернильные пятна. Мне никогда бы не пришло такое в голову, если бы не он. Я хочу его уничтожить. В порошок стереть, нахуй. Жужжание готовой перегореть галогеновой лампы над головой отдаётся в висках, и хочется безвольно нырнуть головой вниз, на руки - пусть все засуетятся и забегают с нашатырём. Но я продолжаю писать на бумаге цифры одну за другой, потому что я никогда не сдаюсь. Я непобедимый. Непобедимый. Марченков за две парты от меня откладывает ручку, переворачивая листок чернилами вниз, и с удовольствием потягивается, показывая, что завершил работу.