Другое кино

На линейке шумно и утомительно, а ещё все это порядком бесит, потому что нельзя же её хоть раз устроить не в столовскую перемену. Мы стоим с самого края гигантского каре, а одиннадцатые классы всегда награждают в самом конце. Заебись идея, наши с самого утра в восторге. Пытаясь себя утешить тем, что завтра пятница, а значит, во-первых, наконец-то на тренировку, а во-вторых, ещё одну драную школьную неделю долой, я киваю в ответ на прозвучавшую из усилителя собственную фамилию и выхожу в центр спортивного зала под аплодисменты и выкрики моих парней, скучавших ради этого последние сорок минут. В благодарность оборачиваюсь к ним и взмахиваю рукой, расплываясь в ухмылке. Друзья отвечают мне десятком таких же, и становится чуть легче на душе. В общем-то, начало географии можно и прогулять - надо же нам и пожрать хоть раз за сегодня, семь уроков, вообще-то. Забрав очередную грамоту, засовываю её подмышку и слегка прижимаю локтем, продолжая улыбаться под радостные разглагольствования директрисы. Ощущаю на себе любопытные взгляды среднеклассниц и самоуверенно распрямляю плечи - разной такой хуйни с младшими мне, может, и даром не надо, но внимание девчонок ещё никому не мешало. Особенно если я заслужил. - Награждается Марченков Сергей, победитель областной олимпиады по физике, участник будущей Всероссийской олимпиады по физике, - доносится из колонки, возле которой я стою, и я крупно вздрагиваю, разом теряя все настроение. Блять. Как я про него забыл-то? Эта сука вечно все портит, а регионы ведь и правда недавно прошли... Под повторные аплодисменты наших Марченков выходит из строя, направляясь к ожидающей его директрисе, и нагло улыбается, поворачивая голову из стороны в сторону. Я, не шевелясь, наблюдаю за тем, как его тощая фигура в ярко-бирюзовой футболке останавливается рядом с директрисой, а потом, подняв победным жестом правой руки толстый картонный лист с золотым тиснением, срывает ещё одну волну дружных выкриков с нашего угла и внезапно направляется прямиком ко мне. Стоп. Какого хуя? Там же ведь рядом с "ашками" было место! С хера ли этот пидор пошёл сюда? Марченков останавливается напротив, насмешливо уставившись мне в лицо снизу вверх, и бросает небрежно - так, чтобы слышала остальная шеренга из отличившихся: - Чечня, подвинься, а. - Рядом со мной не стой, блять, - огрызаюсь я и отшатываюсь к колонке, едва не опрокидывая её на пол. Это ебать как несправедливо и нечестно, потому что мне с моим телосложением приходится жаться в углу, в то время как этот уебок спокойно занимает все оставшееся место и загораживает меня своей остроугольной ребристой спиной. Ненавижу, когда он так близко. Просто ненавижу, всего, как есть. - Да нахер надо, - оборачивается он ко мне и ослепительно лыбится во все тридцать два. Как это, наверное, сахарно выглядит со стороны - одноклассники поздравляют друг друга с победой или обсуждают какую-нибудь другую безобидную поеботу. Кто-нибудь, может, с виду и за друзей нас примет. Только в его глазах и голосе такая язва, что скулы сводит, и врезать хочется, как никогда. Но я не двигаюсь, заставляю себя глазами пересчитывать его позвонки. Я успею. Дождусь ещё, как обычно. В голове, успокоения ради, воображаю эти же позвонки без футболки, а за ними картинки в кровь искусанной шеи, стертые колени, вывернутые назад локти, за которые я мог бы держать Марченкова так, чтобы на пределе напряжения сходились лопатки. Вот так же, как мы стоим - он впереди, я за его спиной, сдавливаю его горло, просовывая в рот собственные костяшки пальцев. Не знаю, зачем мне это, просто где-то такое уже видел, а теперь хочу повторить. Иначе взорвусь нахер от его злоебучих, пидорских выходок. Но самое хреновое на этом не заканчивается. Я успеваю осознать, что забыл о дежурной общей фотографии - вот бы кто знал, для чего они их делают после каждой линейки, и неужели потом смотрят, но директриса уже командует всем встать ровнее и в ряд. Я стараюсь не приближаться к Марченкову, но других награждённых из нашего класса нет, а стоять мы должны по порядку, поэтому он, никого не стесняясь, берет меня за локоть и дёргает на себя со словами, полными фальшивого сожаления: - Ну, блин, придётся. Я вспыхиваю в секунду, с ног до головы, как спичка - на меня накатывает нестерпимое отвращение с перевозбуждением пополам, все волоски на теле встают дыбом от того, как он держит меня за руку повыше локтя, не собираясь разжимать пальцы. Я в футболке, поэтому кожа даже рукавом не прикрыта, хотя мне и так бы хватило. С ужасом думаю о том, что он же сейчас все увидит - то, как от его ладони и вверх, и вниз разбегаются мурашки, будто от сильного холода. Хотя холодные у него только кончики пальцев. Сука. Сука, он же, блять, права не имеет. - Руки убрал от меня, - рычу ему в ухо, наклонив голову, и одновременно резко дергаю плечом. Слово "пидор", обычное добавление, в этот раз проглатываю, так как палевно. Для меня. - Заебал истерить, - равнодушно отмахивается Марченков, ради фотографии заводя мне руку за спину, и я задыхаюсь от бессилия - ничего не могу сделать. Блять, у него и на шее тоже родинка. Справа, как раз с моей стороны - внизу, на самой границе с воротником. Она там точно одна? А если его отодвинуть, то... Сука. Так заглядываю в его футболку, будто это майка какой-нибудь девчонки. Пидор ебаный, как же ненавижу, как он живёт только. Вот же, блять, со мной рядом стоит Захарова, Захарова с её четвёртым размером, которой точно нравятся спортивные парни, сделай шаг в её сторону - и все будет в норме, но нет, блять, я залип на шею Марченкова и не знаю, как это прекратить. Когда я в последний раз вообще разглядывал девчонок? Когда? В пятом классе, пока он к нам не перешёл? Пока я убиваю в себе глухую остервенелую истерику, все расходятся в стороны, и я понимаю, что не могу даже вспомнить, смотрел ли в камеру хоть мельком. Ну пиздец теперь, отлично - в школьных архивах на память сохранится свидетельство того, как меня корёжило по этому пидору в феврале 2012-го. Сука, это же все он. Он же специально. Я же не виноват совсем. И тут Марченков, уходя вслед за остальными, будто бы случайно вскидывает руку и бьёт меня локтем в самый центр солнечного сплетения. Будь это кто-то другой - поверил бы в то, что случайно, да и выглядит оно именно так со стороны, но на такие совпадения вестись я не настолько ебанутый. Крохотный ожог от резкой боли вспыхивает и затихает между рёбер, и у меня в голове становится светло и пусто, обозначая: все, теперь можно. Как всегда, когда он нарывается. Я имею право заставить землю жрать урода, который из меня пытается сделать такого же больного, да ещё и драться первый лезет. Забывает всегда, сука, с кем связался. В чем плюс того, как мы стояли - второй выход из зала отсюда оказывается ближе, и пока мелочь из младшей школы высыпается в свои коридоры из первого, мы в самых первых рядах уходим через наш. Цепко придерживая взглядом светлый затылок, я передаю свою грамоту кому-то из друзей, не поворачиваясь к нему: - Подержи. Меня провожают понимающими усмешками - все они это видели десятки раз. Всегда все одно и то же. И никак этот самоуверенный урод не поймёт, что меня не надо злить. - Ты, петушара! - я ударяю его сзади по плечу, рывком заставляя повернуться ко мне лицом. Реакция у Марченкова быстрая - только встретившись со мной глазами, он уже протягивает собственную грамоту себе за спину, наугад, и какая-то девчонка с готовностью забирает её, тут же отступая обратно в сомкнувшееся вокруг нас плотное кольцо людей. На самом деле нет никого, кто на стороне Марченкова, и никого, кто на моей - все поддерживают нас примерно поровну, но никогда не вмешиваются и просто смотрят каждый раз, кто победит. Кто победил - тот и прав. Побеждаю снова я. Каждый такой раз, когда ко мне снова возвращается способность думать, я себя снова и снова спрашиваю, зачем этот дебил вообще принимает бой. От первого удара Марченкова я ухожу так легко, что остаётся ещё время вцепиться в него в клинче и бросить через бедро спиной на пол. Да, в боксе такие броски запрещены, но у нас тут, как видите, блядские бои без правил. К тому же на ринге против меня он бы и первый раунд не протянул. Приземлившись сверху, бью его "двойкой", просто на пробу - посмотреть, будет ли шевелиться, и даже не особо всерьёз - вполсилы, как на отработке. Но Марченков давно меня знает, он живучий. Драться так и не умеет, зато закрываться научился - прижимает предплечья к лицу, уворачивается, принимая удары то одним, то другим, прикрывая висок и переносицу. Что он реально хорошо и грамотно делает - так это то, что не прекращает двигаться, не замирает, пережидая удары, а старается вывернуться из-под меня, выбрать позицию, чтобы нанести собственный. Едва успеваю отдёрнуть голову и резко отклониться назад, выводя себя из-под неплохого правого прямого. Ахмед бы его за это даже похвалил. Только вот открылся зря - я попадаю ответкой по скуле, оборона Марченкова рассыпается, и дальше он только бессильно мотает головой, захлебываясь кровью. Не бить прямо, не сломать нос, - повторяю я себе, продолжая наносить короткие удары средней силы. Мне скоро тоже на Всеросс, уголовщина не нужна. Вдоль щеки внезапно расцветает оглушительная боль, и я даже не успеваю понять, что именно этот пидор сделал, когда она клубком из огненных змей сползает по шее, а потом загорается с другой стороны. Окружившая нас толпа радостно ревет, под ногти Марченкова забиваются содранная кожа и кровь, и я понимаю, что просчитался. В боях без правил не запрещено выковыривать противнику глаза. - Сука, ты что творишь?! - рявкаю я на него, встряхивая за плечи, пока левое веко распухает и медленно закрывается из-за всплывших поперёк лица длинных царапин. - Ты, блять, баба, что ли?! - Жри, не подавись, мразь, - хрипит он в ответ, безумно улыбаясь разбитыми губами, и я бью наотмашь, предплечьем, уже не глядя, а он плюет в меня густой кровью, собравшейся во рту. Гул толпы переходит в вой, затем раздаётся чей-то крик, и нас растаскивают силой - насмерть вцепившихся друг в друга, озверевших, готовых убивать. Я бы смог. Он тоже. - Я тебя выебу, урод! - успеваю бросить рассеченными губами, в последний раз рванувшись в его сторону. - Ты телка драная! Я тебя выебу! Марченков снова скалится, роняя на липкую ткань футболки новые капли крови, и показывает мне средний палец. ...Темнеет все ещё рано, так что кажется, что мы сидим в директорском кабинете глубоким вечером. Я молчу, положив руки со сбитыми костяшками на стол. Марченков, сгорбившийся напротив, - с диким видом, запекшимися, разбитыми губами, бордовой засохшей коркой у воротника, - молчит тоже, прижимая к лицу кусок пропитавшейся кровью марли. Говорит одна директриса. -...опять! Что вы все не поделите! - возмущается она, и её пронзительный, чересчур высокий голос неприятно бьёт по барабанным перепонкам, заглушая тиканье настольных часов, стоящих под листьями фикуса. - Вы ведь гордость школы. Перспективные ученики! Сцепились друг с другом, как дикари! Что на этот раз у вас случилось?! Я упрямо опускаю голову, краем глаза ухватывая отражение Марченкова на поверхности стола. Я бы его и в таком виде тоже выебал. Даже если бы он весь в крови был с ног до головы, - все равно. Пусть бы он держал меня за плечи, и на мне оставались бы ярко-красные кровавые отпечатки. Он бы вздрагивал от боли, когда я облизывал бы его разбитые губы, но не отстранялся, а терпел, держа глаза закрытыми. И царапал бы он не моё лицо, а спину, сверху донизу. И плечи тоже. - Он неправ, - тяжело роняю я, медленно поднимая голову и глядя на Марченкова вместо директрисы. Тот издевательски улыбается, подтверждая следом за мной: - Я неправ. Первый начал. Больше не повторится. Повторится, ясен хер. Он смотрит на меня, и я это знаю. И сам он это знает. И директриса знает тоже - не в первом классе учимся, - но никогда этого не покажет. Мы одни из лучших. Школе не нужны проблемы. Никому не нужны проблемы. Она собирается замять всю эту херню так же, как и всегда. - Не расскажете родителям? - прошу я, стараясь сделать голос как можно более жалостливым. Марченков согласно кивает, поворачивая к ней окровавленную башку. - Пожалуйста. Личные разборки были. Переборщили. - Хорошо, - отвечает директриса, нахмурившись, как ей и полагается. - Но я обязана попросить Надежду Анатольевну провести с вами отдельную беседу! Я уныло киваю, отводя взгляд в сторону. Люциферша - это, конечно, пиздец, она с нас шкуру спустит. Но похуй, лучше уж так. Никто у меня дома не узнает, какой Марченков отмороженный на всю голову пидор. Пидор, который заставляет меня видеть в своей голове такое. Чего боится Марченков, неизвестно - он снова молчит, спрятав глаза в пол.