Грани тьмы

      Белкет был в ярости. Всегда спокойный и хладнокровный — его непросто было вывести из душевного равновесия. Однако его собратьям и тому, до чего они довели Священную Империю, это удалось даже слишком хорошо. И не то чтобы Ангелу Смерти было какое-то дело до владений Эльрата — проблема была в лицемерии, цинизме и жестокости, в которых погрязли «милосердные» церковники. В слепоте и животной жажде крови, которую они утоляли так... низко и мерзко.       Внутри Белкета всё клокочет от праведного гнева, когда Светлана приводит к нему Йорхен. Разбитую и униженную Йорхен, не по своей воле обременённую слабым дыханием новой жизни, зреющей под её сердцем. Он заглядывает в пустые глаза едва живой женщины, и к гневу приходит ужас: даже ангелам во время бессмысленной безжалостной войны не удавалось доводить ненавистных врагов до такого состояния.       А потом к нему вновь приходит Уриэль, требуя вернуть им «тёмную лживую тварь». И наверно лишь провидение Асхи, что уготовило безумцу более справедливое и заслуженное возмездие, удержало Ангела Смерти от того, чтобы он убил ублюдка прямо на месте.       «Пошёл вон» — и не только решительные действия злой Анастасии едва не приводят Дом Этерна на порог войны с Империей.       Ярость и гнев, впрочем, постепенно уходят, и на их месте остаётся искреннее и безмерное сочувствие. Ни одна женщина в мире не заслуживает той участи, через которую довелось пройти Йорхен. И для Белкета, связанного с безликой крепкими узами давней дружбы и привязанности, это становится отдельной болью.       Он гонит прочь вопрос о том, как подобное могло свершиться. О физиологии безликих практически ничего неизвестно даже им самим, но сложившаяся ситуация едва ли хорошая возможность проводить какие-либо исследования. Ужасное потрясение и болезненная травма, с которой Йорхен практически не справляется, распространяя ауру уныния и глубокой депрессии. И лишь он да Анастасия становятся теми, кому хоть немного под силу утешить её.       Впрочем, отчасти Белкет всё же реализовывает свой исследовательский интерес: срок Йорхен увеличивается с каждым днём, и кроме утешения и поддержки, которые он дарит ей, он вынужден следить за течением её беременности.       Он не может сказать, с чем оно связано — с особенностями физиологии безликих, с тем, что... отец был человеком, или с тем, что Йорхен была в форме дочери Илата, — но её беременность протекала как у обычной человеческой женщины и, очевидно, длилась аналогичное количество времени. Пусть говорить об этом было неприятно, но Белкет вынужден был ставить Йорхен в известие обо всём происходящем.       Она была подавлена. Уставшая, вялая, униженная и разбитая, она проваливалась в пучину глубокой депрессии и уныния, совершенно не понимая и не зная, что ей теперь делать дальше. Прошло целых четыре месяца, а легче совершенно не становилось. Наоборот, кажется, с каждым днём камень давил на плечи всё сильнее и сильнее, тянул к земле, к беспросветному мраку, чужому для Матери-Тьмы, и Йорхен не видела из него никакого выхода.       Она была не одна — во всех смыслах. Разум её пытались исцелить и утешить братья и сёстры, голоса которых она слышала; тело её исцелял Белкет. Несмотря на эскалацию конфликта с Империей и Семью Городами, вторжение демонов, он где-то находил всё то время, что безвозмездно отдавал ей. Разговаривал с ней на отвлечённые темы, обнимал и утешал; исцелял глубокие страшные раны, оставленные пытками священным огнём и Светом, и прикосновения его магии единственные не несли боли, но наоборот забирали её.       Однако раны даже его стараниями заживали медленно; разбитая душа и того вовсе валялась кровавыми осколками. Ненавистная, нежеланная, омерзительная беременность тянула остатки сил, выжимая из Йорхен всё до последней капли. Ей было тяжело — ей было так тяжело, как никогда раньше, отчего хотелось выть раненым зверем. Мерзко, унизительно и больно, словно она — это и не она вовсе. И как только она пыталась хоть ненадолго забыть, реальность безжалостно напоминала о себе снова.       Прошло целых четыре месяца — ребёнок рос и развивался. Маленькая жизнь упорно прокладывала себе путь, преодолевая чужое отторжение и неприятие — и Йорхен больше не могла игнорировать её существование, видя, как начинает увеличиваться живот. И ощущая, как под её сердцем отсчитывает удары ещё одно маленькое сердечко.       Йорхен тошно и мерзко — в первую очередь от самой себя. Сердцебиение ребёнка и его робкие пока ещё плавные движения теперь с ней до самого конца срока, и ей не избавиться от них и не сбежать. И Йорхен не знает, чувствует себя так по-человечески уязвимо, растеряно и потеряно. Ей больно — о Маласса, как же ей больно! — и стыдно, и ещё более — мерзко. Во что она превратилась...       Она сворачивается в комок, поджимая ноги и съёживаясь, насколько позволяет положение. Горячие слёзы льются из глаз, и Йорхен кусает сухие губы, давясь всхлипами. Закрывает веки и беззвучно молит сквозь душащие рыдания Мать и семью забрать её, утешить и унять боль. Она хочет уснуть, чтобы Тьма приняла её — и больше никогда не просыпаться.       Холодная тьма приходит к ней с умиротворяющим шорохом перьев и скорбным шлейфом меланхоличной усталости. Сильные мужские руки заботливо и аккуратно поднимают её, и сильное тело, сильные крылья, надёжные, пусть и холодные, объятия так правильно и хорошо ограждают Йорхен от целого мира. И она сжимает слабыми пальцами чёрные одежды на груди ангела, льнёт к нему ближе и отдаёт свои страдания, позволяя увидеть слёзы и услышать горькие всхлипы. Ей так больно и одиноко, и кто, кроме Белкета, может понять её в этих боли и одиночестве?..       Сочувствие и сострадание наполняют взгляд чёрных глаз ангела. Вновь он находит Йорхен такую — разбитую, отчаявшуюся и уязвимую. Не «тёмную лживую тварь», а страдающую женщину, на чьё лицо печатью ложится невыносимая мука, переполняющая её до краёв и щедро льющаяся наружу, не в силах полностью осушить эту горькую чашу. Ни одна женщина не заслуживает такой участи — и Белкет вздыхает, прикрывая глаза.       Он ласково прижимает Йорхен к своей груди, отдавая ей всю свою заботу и любовь, на которые он способен. Ты не одна — каждое его действие говорит об этом, и он мягко покачивает её в своих объятиях, баюкая и утешая, позволяя ей быть в таком состоянии, защищая и ограждая, и укрывает от всего мира крыльями. И тихий голос едва слышно нарушает молчание.       У ангельского пения, говорят, есть особый исцеляющий эффект. Ангелы пели друг другу, чтобы облегчить боль раненых и утешить скорбь несших утраты. Белкет никогда и никому не пел, ведь ему попросту не для кого было делать это. Но Йорхен сейчас нуждалась в умиротворении и покое, и Белкет был готов поделиться с ней самым сокровенным. Негромко напевая старую песнь, которую ему никто никогда не пел, он всё также осторожно и аккуратно обнимал её, прижимая к себе, такую хрупкую и тонкую на его фоне, словно величайшую драгоценность. По-прежнему легко покачивал, баюкая, как дитя, и острая боль медленно схлынывала, а бесконечный, казалось, поток иссякал. Дрожа от внутреннего холода, Йорхен лишь продолжала льнуть и прижиматься к сильному телу ангела, холодному, но теплее многих живых. — Почему? — когда ангельская песнь утихла, хрипло и горько спросила она, не пряча, как ей самой от себя тошно и мерзко. — Почему ты так заботишься обо мне? Не отвергаешь, хотя должен был? Защищаешь, хотя для блага твоего народа должен был отдать меня им? Исцеляешь, хотя любой другой на твоём месте лишь приумножил бы мои страдания? Переживаешь, хотя у тебя и без меня хватает забот? — её голос сорвался и осип, и сквозь подступающие слёзы она спросила совсем тихо: — Ведь я тёмная, мерзкая, лживая тварь, помеченная чужим семенем и осквернённая. Ты мне ничем не обязан; ты не мой должник и ничем мне не обязан. Так почему, Белкет?       Он ответил не сразу, вместо этого сильнее и ближе прижав к себе хрупкое женское тело. Тяжело вздохнул, и бескровные губы оставили холодный поцелуй на макушке безликой. — Мне не нужно быть твои должником в чём-либо, Йорхен, чтобы хотеть отдавать тебе свою заботу, — медленно и мягко произнёс ангел. — Ты близка мне, ты моя подруга. Я люблю тебя в любом виде и всегда приму в любом состоянии. И когда ты теряешь веру в себя, я буду продолжать верить в тебя, потому что я ценю тебя и ты важна для меня. Мне очень жаль, моя дорогая, что тебе приходится проходить через всё это, но я буду с тобой до самого конца. И потом я приму любой твой выбор и не посмею осудить за него, пусть даже весь мир сделает это.       Йорхен всхлипнула, когда Белкет ещё не успел закончить, и ткнулась носом куда-то в его шею, пряча на ней мокрое лицо и новые слёзы. В таком человеческом, почти детском желании потянулась к нему, обвив руками сильную шею. Белкет наклонился ближе, подставляясь, и успокаивающе погладил её по спине, продолжая обнимать и укрывать в своих объятиях.       Ни одна женщина не заслужила пройти через такое испытание, но с Йорхен был Белкет. Он был рядом, и его плечо было подставлено для того, чтобы она могла на него опереться. Йорхен была не одна — и вдвоём они непременно преодолеют это и со всем справятся.