Как Вейдер сына искал

“Попытка номер три. Инициатор эксперимента: магистр Скайвокер. Заданные параметры...” “Почему нельзя просто заказать нашего сына?” “Потому что у нас нет сына. Он есть у Энакина, но Энакина теперь нет. Приходится обходиться косвенными запросами. Сейчас хочу попробовать "Внук Шми Скайвокер". Где проблемные?” “Заперты и не помешают, начальник!” “Отлично. Эни, Ник, синхронизируемся. Активируем магический круг — три, два, один... призыв!” * * * У мальчика не было имени. То есть было когда-то, когда папа и мама были живы, но это было давно и неправда, и никто с тех пор не звал его иначе, чем "мальчик", и он забыл. Мальчик был рабом — не отродясь, не по закону, а постольку поскольку. Ребятки Джаббы убили его родителей и передали ферму в пользование более надёжному арендатору, а мальчик жил на ферме и тоже перешёл в пользование, вот и всё. Не самая худшая участь — конечно, работать приходилось много, а спать и есть мало, но по крайней мере можно было есть и спать. — А — б — аба... аба-жур, — прошептал он. — Интересно, что такое абажур? Или кто? Его золотое сокровище, его главная тайна: крохотный печатный словарик таскенского языка трёхсотлетней давности. Размером меньше ладони, с золотистыми красивыми страницами и чётким шрифтом. Он откопал его в песке, когда искал водяные тыквы для хозяйки — неожиданная удача, волшебный подарок Матери-Пустыни. Иногда мальчик думал: как словарик попал в песок? Он придумывал историю за историей: о глуповатом и рассеянном республиканском учёном, который пошёл изучать туземцев и по дороге потерял всё необходимое, о храбром рыцаре, погибшем от рук таскенов, о дипломате, потерпевшем крушение — одна история удивительнее другой. Таскены убили его бабушку, это мальчик хорошо помнил. Папа так сказал: это могила бабушки, её убили таскены, а твой дядя потом убил всех таскенов. Дядя молодец, таскены — зло. Папа жил в простом и понятном мире, пока его не убили. Впрочем, и его смерть (мамина смерть) тоже укладывалась в понятия: сильный находит слабого и забирает его жизнь вместе с его вещами. Если бы здесь был кто-то другой, кто-то извне простого мира — мальчик знает это пугающе чётко — папа и мама были бы живы, потому что кто-то извне мог их защитить. Но ценой их жизни было бы существование мальчика, который просто не родился бы — значит, наверное, всё к лучшему? Своя жизнь дороже чужой. И всё-таки, что значит "абажур"? На таскенском это слово звучало точно так же, значит, это что-то из Большой Галактики. Может быть, корабль. Может быть, инородец — "абажур" звучало как что-то с длинным хоботом и множеством тонких ножек или щупалец... но сначала надо разобраться с работой, а то хозяйка побьёт. Он спрятал словарик за пазуху, так что пояс крепко прижал книжечку к животу, и занялся гидропонными грядками. Нужно было выполоть сорняки — несъедобные или просто слишком вонючие грибы-самосейки — потом настроить температуру и влажность и подбросить белкового субстрата в поддон. Ну и конечно срезать десяток созревших трупоедок на ужин. Один случайный знакомый, агитатор из Церкви Силы, объяснил мальчику, что на самом деле гриб — это огромная сеть корней, спрятанных внутри субстрата, а то, что торчит снаружи — это грибовая писька. Он это объяснял, пытаясь завербовать мальчика в свою религию, но мальчик не очень хотел быть писькой невидимых мидихлориан или чего-то такого. Он в принципе не хотел быть писькой. Он человек, и ничего, что не помнит своего имени — у всех свои недостатки. — Куй — банта, ку-зя — телёнок, — с работой он закончил и снова достал словарик. Почему тогда банта называется бантой, если таскены называют её куй? Столько вопросов и никаких ответов!... — Эй, мальчик! Мальчик! — пронзительный голос хозяйки ни с чем не спутать, и если срочно не откликнуться, будут проблемы. — Мальчик, ты нам нужен, иди сюда срочно! В руках у хозяйки было девчачье платье, розовое, украшенное — или, скорее, изуродованное — оранжевым пластиковым кружевом. — Надевай и не кобенься, — скомандовала она, — и если всё пройдёт хорошо, получишь конфету. * * * — Люк! На сей раз это должен был быть Люк, мальчишка выглядил почти копией малыша Эни. Но тот только недоумённо нахмурился. — Не Люк? — осторожно уточнил Вейдер. — Не знаю, — ответил может-быть-Люк. — А ты кто? Похож на чувака из новостей. — Возможно, я чувак из новостей. Но кто ты? — Я мальчик, и моя фамилия Ларс, — ответил ну-может-всё-таки-Люк. — Я раб хозяев фермы Ларсов. (За четыре года у фермы сменилось не меньше семи хозяев.) — А кто твои папа и мама? — Папа Оуэн. Мама Беру. Они меня родили, чтоб не скучать, когда от них съехал Кеноби, — это мальчик тоже хорошо помнил, хотя не знал, кто этот съехавший Кеноби и куда он съехал. “Мы помним Оуэна. Мы думали, он просто сын этого фермера, который купил маму, а он наш брат? Это логично, очень логично. Тогда мама просто вернулась к своему бывшему. Тогда мама была правда счастлива до того, как... как.” “Это хорошо. Значит, бывший ушел не навсегда, а заработать на выкуп любимой и матери ребёнка. Значит, Клигг хороший человек. Значит, мама выбрала хорошего человека.” — Не Люк, — вздохнул Вейдер. Опять не Люк. Опять ошибка.