Романов, я вас любила

1782-1783,

Санкт-Петербург

Балы Мария безбожно не любит. Идиотская европейская выдумка. Мало им моды на французское, так еще это. Платья эти, костюмы, котильоны, от которых разве что на стенку не хочется лезть, полонезы, мазурки… И вальсы. В начале, в конце — а не повезет, так и в середине — бессменно вальсы. Попробуй покажи, что скучно на балу, если вальс. Без кавалера как ни крути не останешься, стоит глаза прикрыть. Нужны вот ей кавалеры. Она, может, и не столица теперь, да все с них толку нет. — Мария Юрьевна, — сквозь музыку. — Позвольте пригласить? С одного разве что есть. — И с чего вы, Питер, решили, что я позволю? Вообще-то, правильнее — Романов. А лучше — Александр Петрович, столица империи новая. С глазами блестящими и в мундире парадном, до кучи в белых перчатках замшевых. Как на свадьбу вырядился, чтоб его. Не заслужил он по имени-отчеству еще. Сотня лет не стукнула, а уже рисуется, мелюзга петровская. — Не думаю, что имею здесь право решать, — от одной ее фразы тушуется. Скажи спасибо, что не арифметику спрашивают. — Не имеете — не решайте, — отрезает сразу. — Сколько раз вам повторить? Не можете, так отступитесь, — «меньше потеряете». Ей тоже так одно время твердили, не лыком шитая. В войне, в стратегии, в договоре любом. Не можешь — отступай. — Отступлюсь, раз желаете. Только прежде… — руку ей протягивает. Галантно, по-джентльменски нежно. Потому что дама, с дамой иначе нельзя. — Один танец, — а по глазам видно, как отказа боится. Привык давно к ним, все равно боится. Что тут сделаешь, мальчишка. — Питер… — ну это верх неприличия, даму перебивать! — Один, клянусь, — святая наивность. Мария Юрьевна, значит, тебя видеть не хочет, а ты вальсы предлагать. Хоть один, хоть десять. — Перебьетесь, — холодно. Наверное, даже морозно. Нечего ерундой заниматься. Он уж и не знает, как так ответить, чтоб никто не обиделся. Давай-давай, попытайся. — Увы, — улыбается как-то заговорщицки. — Боюсь, что перебиться не смогу. — Я бы наглеть не советовала, — в эту игру двое могут играть. И Мария пока выигрывает. — Столице положено чуть больше наглости, — да кто тебя столицей назвал, недоросль ты чертов. И что, что Петр провозгласил. — Прошу вас… хотя бы раз. Такие глаза несчастные. Думает, если приглашать постоянно, то падут стены крепости. Или просьбами вечными возьмет, или Марии Юрьевне надоест отказывать. Впрочем, он в чем-то прав. Тянет руку. Неохотно, подчеркнуто-надменно, на него не глядя. А несчастному Питеру и того хватает, чтоб засветиться: — Благодарю, — сверх приличий ее ладонь сжимает. — Мария Юрьевна, чем мне… — Не обольщайтесь. Только потому, что вы столица. Только потому, что каждый бал одно и то же. Один раз станцует с ним, один раз раскритикует на чем свет стоит за танец неумелый — а какой еще, сама учила вальсировать — и дело с концом. Не подойдет к ней эта мелочь больше никогда. Пускай обижается, не ее дело. Заслужил. — Как вас отблагодарить за щедрость? — ты еще заикаться начни, не хватало вот. — Ноги мне не отдавите хотя бы. И по подолу не топчитесь, — ловит разочарованный взгляд. Помнит она, как он два шага в такт сделать не мог, прекрасно помнит. И что, что сама век с лишним танцевать училась. Ей можно. Ее статус заслужен был честно, потом и кровью. Ей мелкую оплошность любой простит, потому что с княжной Московской плохи шутки. А раз… этот столицей родился — права на ошибку нет. Мария не будет этого права давать. Потому что достойным еще надо стать для этого. Начинают вальс играть на скрипках. Питер-Романов не дурак, возможность упускать. Подхватывает мелодию, в центр зала ведет за руку. За талию почти невесомо держит. Стесняется. Ну-ну, стесняйся. Не жди, что этим чего-то добьешься. Шаг. Второй. Надо, конечно, не вправо, а влево, но пока не критично. Правда, кавалера раз плюнуть с ритма сбить, ей ли не знать-то. Ну-ка. — Вы, верно, забыли, — негромко. Знает, что он ее слышит. — Но даму в танце положено развлекать. Аж повернулся не в такт, на подол разве что чудом не встал. Везет ему, видимо. В штоссе бы сегодня ставил, а не на балах отплясывал. Питер, конечно, не картежник, неблагородно это. А Мария — не хитрец-туз. Но, как минимум, дама черв. — Верно, — опомнился? — О чем желаете? — Тут уж вам решать, — не будет она облегчать. Да и потом, если уж о чем и желает… О том, что хватит с нее вальсов! Хватит Европы где не надо, хватит балов и юбок, хватит дворцов и фонтанов. Хватит Питера-Романова, который извиниться и не подумает за то, что родился. «А кто бы подумал-то?» — в духе Камалии мысль. Дескать, ну разве виновато дите в рождении? Виновато. И еще как. Никто его не просил. — Вы стихи любите? — не дает, зараза, подумать спокойно. — М? — а какая дама не любит. — Смотря какие, — не вздумай любовное зачесть, если в живых остаться хочешь. — Зачитать вам из нового? — а из чего ж еще-то, Петербург же у нас пристанище литераторов. — Зачитайте, — «раз больше ничего не можете». Марии, конечно, даром не сдалось это новое. Но Евангелие ей Питер зачитать по памяти не сумеет. Потому что хоть и священная книга, вряд ли запомнил. Не читал эти строки лихорадочно на ночь, не лил слезы с Божьим словом в обнимку. Не знал того чувства, когда на Него вся надежда. Узнает когда-нибудь. Тогда только станет столицей. Выше всех людей, самого императора включая. Выше смерти — хочешь, нет, но живи, пока жива страна. Ты царь. Но все тебе цари.

Богоподобная царевна

Киргиз-Кайсацкия орды!

Которой мудрость несравненна

Открыла верные следы…

— …Тебе единой лишь пристойно, Царевна! свет из тьмы творить, — и впрямь совсем новое. Хотя и известное половине империи точно. — Деля Хаос на сферы стройно, союзом целость их крепить… — «Фелица», Питер? Ужасный выбор. Дерзнул, видите ли, Державин в забавном русском слоге. Лишь бы выслужиться да выделиться, хоть императрице и понравилось очень. Мария не императрица. К счастью. — Имеете что сказать против? — прервался. — Боюсь, мой литературный вкус… — Вы полагаете, что обладаете им? Оступился. Но продолжает вальсировать мужественно. Минуты две осталось, на сколько тебя хватит? — Должно быть? — и без того движения неуверенные были, сейчас того пуще. — Вы, конечно, не согласитесь… когда вы соглашались? А с чего ей соглашаться-то? Из вежливости или нежелания столицу в дураках оставить? — Незачем? Безусловно, незачем, — ты мысли читать взялся? — Но, может… мх! Наступает на подол носком ботинка. Нечего разглагольствовать ни о чем, пока танцуешь. В принципе разглагольствовать нечего, пользы от этого никакой. — Мария Юрьевна, господи, прошу извинить! — судорожно. Знает прекрасно, что извиняться глупо, так нет же. — Не повторится больше, не… — Питер, вы так говорите каждый раз, — «еще как, да не по разу». Но смотрит на нее так впервые. Как будто все-все понимает, но по-другому не может. В глазах у него — разочарованность, боль, шторм на Неве и потоп на Васильевском. Не в Москве, и черт с ним. Вальс кончается. Питер заканчивает с честью — целует руку, благодарит как стоит. Нет-нет, да взглянет на след на ткани подола. «Заплачь еще», сказать хочется. Не разжалобишь грустными глазами, не сыграешь растерянным видом. То, что продолжаешь молча — совсем не трогательно. И сказать тебе нечего, и не сказать нельзя. А Марии совсем, совершенно безрадостно. Хотя все по ее счету вышло. — Александр. — Да? — Прием через три дня. Котильон. Не будет второго… нет, третьего шанса. Не опозорься, столица империи.