Романов, я вас любила

Напрасно ждал Наполеон, Последним счастьем упоенный, Москвы коленопреклоненной

<…>

Не праздник, не приемный дар, Она готовила пожар…

1812,

Москва

Зря Париж глумился. Может, недостойно это, сдать город без боя, кто спорит. Но сдали, знаете ли, только Москву. Не Россию. А Москва пусть горит. Уже не страшно даже смотреть на развалины и трупы вокруг. Страшно было ждать, что французы сделают. Еще страшнее только спичку бросить. Мария бросила. Знала, что сгореть до основания может. Что огонь стоит зажечь ― и не остановишь. Все вокруг сожрет, камень обуглит до черноты, до небес взовьется, не пощадит ни живого, ни мертвого. Ничего нет у огня святого. В воздухе пепел и гарь. Хаты, люди, церкви, лошади, собаки, русские, французы… Все в кучу, и все кричат наперебой. И Мария вместе с ними. Собственный крик среди других не слышно. Но больно, как сотни раз до, невыносимо больно. Каждый сгоревший дом — ожог, каждый убитый — крови капля. Крики в голове отдаются, слишком громко сбоит сердце. Немецкая слобода. Покровка. Москворецкий мост. Трудно дышать из-за дыма, сил не осталось стоять. Лежать тоже неплохо будет, ничего. И земля холодная, хоть и твердая. Пусть горит. Пусть сгорает, сплевывая кровь и слезами заливаясь. Не для себя, так для России. Российской Империи, что жить должна с новой столицей. — А разве нельзя без этого? — Нет. Вам придётся чем-то жертвовать. — Но… — Никаких «но», Александр. Мне напомнить, кто вы? Молодец Питер-Романов. Не испугался, Кутузова послушал. Не заорал, как он любит, что негуманно, и вообще, что вы себе позволяете, города русские сдавать почем зря! Наивное дитя все еще, хоть и стукнул недавно век. Мальчик в мундире, о себе возомнивший невесть что. Глупая маленькая столица. Совсем как Мария когда-то давно. Жаль, что ей глупой быть никто не дал возможности. И что-то давать никто не порывался, один ярлык страданий скольких стоил. А Руси объединение? А над монголами победа? А Смута, будь она проклята? Какая там наивность, выжить бы сначала. А Питер пусть не беспокоится — выживет. Пусть живет мальчик. Пусть дам на балах приглашает неловким жестом, а в вальсах оттаптывает юбки. Пусть не снимает мундира, читает стихи и поэмы, воюет в трехсотый раз с Турцией и Петербург свой чуть ли не целует. Он России и таким нужен. Лишь бы справился. А дорогу расчистить — что ж, Марии дело. Дома перед глазами рушатся. Не выдержит дерево адского пламени. Не выдержит Москва на этот раз пожара. Даже не страшно, только до слез больно. И — совсем чуточку — жалко. Что не увидит расцвет империи, а вместе с ним и столицы. Не увидит в кои-то веки Петербург возмужавшим, взрослым, сильным… Останется в ее мыслях мальчиком. Если узнает, обидится. Мол, сто лет уже, а за человека не считает Мария Юрьевна. Мария Юрьевна и не считает. Не считала никогда, на самом-то деле, человеком. Они ведь выше людей. Они — нечто большее. Великое, мощное, вечное. Вот таким считать его правильнее, что бы сам себе ни надумал там. А за столицу империи и сгореть не грех. Потерпеть тлеющие ожоги, пытаясь не задохнуться из последних сил, слезами захлебываться вперемешку с кровью — тоже. Россия, Российская империя. Новая, юная столица. Северная Пальмира, петровский парадиз, гордый Санкт-Петербург… Саша. Он же так просил. Слишком юный для столицы, совсем еще маленький Саша. Имперское создание, а два вершка от горшка. Сразу после Наполеона опять на Константинополь пойдет, как пить дать. На рожон полезет, крепостное право усилит, очередного самодержца оплакивать будет как мать родную, а по Марии убиваться будет ― весь Петербург затопит. Как будто стоит ради нее слезы лить. Как будто заслужила она его слез. Пламя вздымается выше колоколен. Подступает по траве вплотную, и поджог уже не таким правильным кажется. Почти животный трепет в груди теперь — ей, как любому, хочется жить. Или хотя бы надышаться перед смертью. Жар опаляет лицо, огонь подбирается к волосам — а встать она не сможет, не потушит. Зато Саша стоять будет неколебимо. Навсегда. Справится и без Марии Юрьевны, хоть не без ошибок. Она тогда защищать его будет любой ценой. Даже жизни-вечности своей. Ради него до последнего вздоха не сдастся, головы не склонит. Дотла Москва не сгорит. Отстроят, не могут не отстроить. Как же русские, да про Москву забыть? То, что Мария не вернуться может, другой уже вопрос. А пока отстраивают, Саша решит уж, что делать ему. С французами закончит сразу же, сомневаться не в чем. Лишь бы еще сгоряча не действовал, не то вопросов не оберешься. Ну, еще хорошо бы письма вовремя читал, дурашка забывчивый. Александр Петрович Саша, Москве гореть, французу горожане так просто не сдадут. Постараюсь все возможные меры принять, но не обещаю. За Париж не переживайте, обязательно с французами явится. Наполеон, полагаю, тоже не упустит шанса. А вы, Саша, не промах, Москву сдать не побоялись. Слушали меня все-таки, хвалю от всего сердца за поступок. Когда письмо прочтете, все уже будет кончено. Не пытайтесь ничего менять. Не смейте надеяться, что обойдется — сочту, что мне не доверяете, не оправдаетесь потом. Не жалейте о потерянном, думайте лучше о будущем. Так было нужно, вы не виноваты. Вы все сделали верно. Ты Вы молодец. Лучше письмо сожгите, как прочтете. Хотя я знаю, что не сожжете. Будете носить под сердцем и под подушкой прятать. Вы чертов романтик (бросайте любовное чтиво, заклинаю, ума не прибавит), и попробуй вас бросить заставь. Упрямитесь похуже батюшки, но это, пожалуй, пустое. Вы справитесь. Вы приведете Россию к свету. К вашему Просвещению — или, быть может, к чему-то еще. Лучшему. Вверяю вам империю. Великая княжна первопрестольная, Мария М.