Романов, я вас любила

Я тебе ничего не скажу, И тебя не встревожу ничуть, И о том, что я молча твержу, Не решусь ни за что намекнуть.

1837, Москва

Всего лишь несколько нот. Никто не требует от Марии Бетховена, не больше пары строчек. Чтобы было, чем гостей развлечь, бал разнообразить, княгиню впечатлить. Ничего, что она не смогла бы. Но — нет. Не идет, и все тут, хоть наизнанку вывернись. Не складываются строчки на нотном стане, не хотят ноты с аккордами срастаться в одну мелодию. Простую, совсем простую, не сложнее «Собачьего вальса». Битый день за роялем с нотами, а толку чуть. Не выходит ни сконцентрироваться как следует, ни музыку, дери ее черти, почувствовать. Вдох. Выдох. Поднять листки с пола, они не виноваты ни в чем. И снова сесть раз в десятый за день. Мария скорее на случай оставляет единственный чистый листок с нотами. Черновое начало там есть, может, за ним потянется что. Пальцы стают на клавиши. И для чего-то она закрывает глаза. Не так важно, все равно помнит. Нота. Две, три, потом аккорд сильный. Вот так, чтоб будто капли дождя лилась. Тихо, легко, спокойно. И вроде выходит даже. Еще несколько раз, потом ту часть немножко поменять… «Я вас одну люблю». Да нет же! Предыдущую здесь повторить, потом аккорд добавить… «Ни в коем разе не тороплю, не волнуйтесь». Нет, убрать отсюда лучше… вот не торопишь — не торопи. «Во всем понять готов, клянусь». Что бы ты понимал, сказать по правде… не так совсем!.. «Но только скажите, не терзайте сердце!». Опять сбилась!.. А никто и не собирался терзать. «Прошу. Ответьте мне?». Да ну к чертям собачьим вас! Опускает с горя крышку, ладонями прикрывает лицо. Ни одной приличной идеи снова, ничего мало-мальски путного. Мысли не тем заняты. Конечно, сложишь тут что-нибудь, когда один Саша на уме. Один-единственный, и больше никого. Пять лет его не видела, будь проклята доля столицы империи. Чем только не занят, все не могут никак без него. А ему, может, тоже совсем не дороги железные хочется строить. Но остается письма писать. «Остается». Смешно, право. Остается кому угодно, но не Саше Романову. В его письмах столько, что при желании вслух не скажет никто. Выражений не хватит просто, как и мыслей. Саше что того, что другого достаточно. Пачки писем. Стопки. Этажерки. В ящик скоро не вместятся. И в каждом, во всех до единого — о любви. Юной, наивной, светлой любви. «Первый раз в жизни я полюбил — и никого, кроме вас, не смог бы. Полюбил так, что не передать всей силы. Так, что по единому слову сердце свое вам бы отдал. Чтобы билось в ваших руках для одной только вас. Ничего не жаль, если вас порадую». Святая простота, сказать хочется. Но язык не повернется — вправду ведь сердце отдаст. Вырвет из груди, сам же вложит ей в руки и взамен ничего не потребует. Разве что ответа… в каждом письме просит ответа. «А вы, Мария Юрьевна — вы меня полюбите?». И даже обвинить не в чем. Понятное же дело, все влюбленные хотят ответных чувств. Или, на худой конец, явного отказа, чтоб понапрасну не надеяться, лишний раз о счастье не мечтать. А Саша ведь точно мечтает. Что будет с ней. Что никогда не ранит, одну не бросит. Что всегда защитит ото всех. Что целый мир ему будет не нужен без Марии Юрьевны рядом. Что никому место в сердце своем больше не отдаст. Не полюбит больше никого. В каждом письме об этом — о мечтах и любви. «Хоть и желаю взаимности, я уже счастлив, что люблю. Нет на свете женщин прекраснее, чудеснее вас. А был бы кто, я бы даже не глянул. Если только ответите мне, знайте — буду счастливейшим градом России». Господи, вот не ответишь тебе! Ты же в отца весь, мертвого достанешь. Да и кто бросается такими-то словами, не пишут от нечего делать в каждой строке, как любят сильно. Правду же пишет, нет ни в одной букве лжи. Любит. Крепко, невозможно любит. Так, как любят только раз за жизнь. Впервые, и навечно. Знала бы Мария, что Саша на это способен… Что бы сделала? Если узнала бы, что этот мальчик, светлая невинность, в нее влюбится? Что может вообще влюбиться до того, что сердце кровью обливаться будет вместо слез? Что умеет он так любить? Сашенька, ну как же… почему? Почему ты такой, за что? За что любовь, о которой каждая мечтает, только для Марии одной? Лучше бы влюбился безответно. Пострадал недолго, да и забыл, дел-то. Как первая любовь у всех проходит, если взаимной нет. Ах, если б ее еще не было. Если бы можно было с чистой совестью от ворот поворот ему дать — мол, прости, не по адресу. В возрасте разница-де большая, какая тебе любовь, Марии Юрьевне в дети годишься. Но прикажи еще собственному сердцу. А потом скажи Саше, что не любишь…не можешь. Слов-то нет таких, чтоб не солгать. Саша заслужил лучшего. Лучшей. Но не нужны ему лучшие, у него без Марии нет смысла жизни. Откажешь ему — обоим горе, а согласиться — на муки обречь. Хотя никому любовь Марии счастья не принесла еще. Митя из-за нее чуть не сгинул. У Камалии выбора не оставалось иного. Алексею до сих пор за Марию прилетает. И вот теперь — совсем еще юноша, имперская столица, душа чище некуда. Не знает, бедный, ничего. Не знает, что не нужна ему предательница несчастная. Завоевательница безжалостная, столица недостойная. Монгольская подстилка. Не стоит тебе, Саша, связываться. Но словами тебе не скажешь, не поймешь. Слов уже много слишком, еще не хватало. Никаких объяснений больше, только… Только музыка. Раз уж случай таков. Правда, от такой мелодии весь зал заплачет, и Саша первый. И никто, кроме него, не найдет в ней смысла. Просто наугад сыграно, в порыве вдохновенном, с кем не бывает. От себя немного в первоначальный вариант добавила, вот и вышло. Еще не вышло. Еще сыграть надо. Начать не так. Половину нот вычеркнуть, другую переставить. Так переставить, чтоб не узнать было. Настрой чтобы сменился сразу. «Прости за молчание, Бога ради. Впрочем, ты и сам запропал, одни письма вижу». Здесь так, как везде, как во всех мелодиях. Повтор — под припев. «Новости последние, надо думать, видел уже. Пояснять не нужно, я надеюсь. Что насчет того, о чем ты говорил…». Что на этот счет? Тут новая часть, если со словами, уже куплет. Мерный, спокойный пока что. Без силы, без срывов должно быть. Должно. Обязано. «Я скажу, что готова тебе ответить». Пальцы сами, не слушаясь, ускоряются. Темп вместе с ними. «Но и ты будь готов». А сердце стук убыстряет вдвое. «Так вот. Саша. Александр Петрович Романов». Кто же еще, естественно. И зачем здесь имя полное? А для чего тут два аккорда? Для чего…да неважно! «Ты прекрасен. Ты мечта каждой, поверь мне, столица империи. Молод, хорош собой, благороден и честен. И любовь твоя такая же — верная, чистая. Ни одна не откажется». Ни одна. Кроме той, кого спросить изволили. Докончить надо, хотя руки дрожат, а дыхание безвозвратно сбилось. «Твоей любви мало подобных. Мало, чертовски мало. Я бы сказала, вовсе нет их. Потому и сердце твое — великая ценность, нет ему равных». Даже волосы из прически выбились, прядка упала на лоб. Мешает, да и бог с ней. Не до того, тот самый миг. Как оборвать на середине хочется, забыть, отрезать… Хоть какую-то оставить надежду. Но правда беспощадна. «Саш… эту ценность оставь себе». Мария едва ли не бьет по клавишам. От звуков немудрено оглохнуть, инструмент аж жалко. А прекращать нельзя, пусть уже и быстрее некуда. И не то, что руки устали, воздуха не хватит вот-вот. «Не спорю, есть те, кто ее бы заслуживал. Но я…». Я хочу. Я сама сказать не смогу, как хочу. Пусть невозможно, пусть грешно, пусть хоть все на свете! Хочу снова любить — и чтобы любили!.. «Я не из них». Удар. «Прости, но надеяться тебе не на что». Финал. «Прости меня. Нет». Хлопок. Резко закрытый рояль и дрожащие плечи. Все спокойно, вдохнуть и выдохнуть. Снова. Опять. Всхлипнуть только получается. Не заплакать бы, еще не хватало. Не сейчас, ну… Нет. Нет-нет-нет-нет… — Мария Юрьевна, почему нет?