Романов, я вас любила

Другой!.. Нет, никому на свете Не отдала бы сердца я! То в вышнем суждено совете… То воля неба: я твоя.

25 февраля 1832, Санкт-Петербург

Зимний Дворец никогда Марии не нравился. Пафосно, по-европейски вычурно, вензеля-колонны как в Париже каком-нибудь, что за императорский дом это? Выделиться желание, ничем не более. Но это, знаете ли, в проходной двор его превращать не повод. — Ты что забыла здесь? — не первый уже раз Стефанию видит. Гордая, как всегда, хотя гордиться нечем. Польское восстание подавила Россия, причём жёстче некуда. В родные пенаты б эту выскочку, да надолго. Однако Саша, похоже, не намерен. То туда позовёт, то сюда пригласит, сегодня вот в кабинет свой вызвал. Что от неё ему надо, гадать разве что остается. Хотя противно так о них… наедине думать, дрянь невозможная. — А тебе что? — манерно. Ну-ну, продолжай, змея ты подколодная. Мария не знает будто, что ничего бумаг важнее не могло быть. Нет, невозможно такое. — Между прочим, столица ваша визитом доволен. — А как иначе, — ещё бы доволен не был. Они же статут утвердили, по которому польская независимость аннулируется. Какая столица новым землям не рада, пусть даже временным, скажите на милость? Стефания шире улыбку давит только. Нет, скорее оскал. — Мальчик в дипломатии получше твоего, кстати сказать, — непринуждённо. — Вежлив, учтив. Остаётся хвалить. К чему она клонит, интересно б знать. Не просто же так бравада, от нечего делать оды чужим столицам не поют. Особенно когда частью их страны стали. — Вашему положению всё равно не поможет, — мертвого не воскресишь, польский народ свободным не сделаешь. Либо у России под каблуком, либо ещё у кого, хоть сколько Саша вежлив будет. — Это, Мария Юрьевна, как сказать ещё, — взгляда не отрывает от неё. Но Мария тоже опускать не намерена глаз. Что за заявочки от польской прошмандовки начались? — Статут нам условия лучше некуда выдвинул. — Суверенитет, как ни смотри, Польше снится разве что, — холодно. И с издевкой — не умеешь ты страну в руках держать. Никогда не умела, если вспомнить. Нечего тут даже полунамёков делать, было бы на что. — Напрямую — нет, бесспорно, — исподлобья глядит. Знает, что интерес подогревает только. — Но кто обходные пути отменял? — Династический брак тоже не светит, — приличных кандидатов польских нет, Марии ли не знать. Саша после той истории в шестьдесят первом все союзы лично контролирует, подозрительных не допустит. — Кто вам сдаст царских-то наследников. — Разве мы о наследниках? — значит, таки о браке речь. И о каком же, извольте тогда пояснить? На неё только смотрят с превосходством испытующе. Мол, сколько хочешь думай, не догадаешься. Хитро́ все рассчитано, чтоб даже Мария Юрьевна не поняла никогда. Правильно. Иначе и до попыток исполнить не дойдёт — раньше прихлопнут, как мух назойливых. Опасная фигура Московская, хоть и не столица. Но хуже столицы. И знает об этом. Потому в ответ глядит сверху вниз. Внимательно всё, что можно, разглядывает. Особенно — взгляд. До неприличия радостный взгляд. Издалека видно, предвкушает. Наслаждается, торжествует уже. Ну, торжество понятно, пафос ясен. А предвкушение чего? А радость? Чему сильно так ты радуешься? Не тебя же под венец ведут. Может, кажется — но оскал напротив шире становится. «Под венец»… С кем под венец? Не наследник, не император, разве что… Вашу мать! Чтоб им в аду гореть, да Стефании первой! Правильно говорит, суверенитет у них будет. И защита, и свобода будет. И всё, что потеряли, отдадут. Приданое осталось наскрести невесте столицы. Нашли, чёрт побери их, жениха завидного! Ком в горле, стоит подумать только. Это какая наглость, чтоб полячка да на Саше! На Саше, который от Марии последние полвека не отходит, руки не отпустит лишний раз! Все танцы на балах его, все жесты, все взгляды, все мысли. Он же ей… её… — Ах ты шл!.. — грозно вполголоса. Стефания сбивает с тем же пафосом: — Шляхтанка, позволь напомню, — что ещё позволить?! Раз шляхтанка, благородство где? Больше Стефания сегодня слова не скажет. Бьёт Мария несильно, но больно, одну за одной оплеухи отвешивает. Чтобы хавальник заткнула, навсегда желательно! Ни рожи, ни кожи, а еще смеяться взялась! Ну, давай, отбивайся! В волосы вцепиться любая может, а ты хоть клок попробуй вырвать, пока за твои не схватятся. И в стенку — тоже несильно, в отместку. — Петербургу скажешь, — с шипением. — В тряпки разорву на месте. — Не видит мальчик ничего, — насмешку всё не вытравить. — С кем, глупый, связалс… Окончание в стоне неясном тонет — Мария в стенку вжимает сильнее. Не вывернется. А вот по щеке полоснёт ногтями запросто. — Блять! — отшатнувшись, на подол не забывает наступить. Чтобы за ворот спереди притянуть. — Он у тебя даже не первый ведь! — У тебя первый будто! — хватка слабеет от слов. — До нас слухи давно доходили. Кто бы подумал, русская столица… — Рот закрой. — Правда глаза режет, dziewucha mongolska? — захлебнуться на словах этих хочется. Кто тебе, подстилка Европы драная, право дал?! Кулаком в глаз без лишних реверансов. — Suka!.. — но и Стефания с ней не впервые машется — изловчившись, кулаком же в нос. Да хорошо так, до хруста, аж звёзды перед глазами пляшут, и проясняться темнота не желает. — Падла! — за платье хватает наощупь, тянет со всей силы бархатный рукав. Треск раздается, вопль следом, маты польские вперемешку с русскими, шум какой-то… — Что здесь творится?! Саша. Посреди коридора стоит, на них озадаченно взирает. Видок, небось, тот ещё у обеих. Сам за себя говорит. Что подумать можно, такую сцену застав? — Разошлись! — командирским тоном. — Разошлись быстро обе! Охранника окликает первого попавшегося, гостью просит до комнат довести. Мария Стефанию взглядом даже не провожает — не до неё. Господи, ну что нашло! Первопрестольная княжна, и какой конфуз! Как в глаза смотреть после такого-то, это надо!.. — Мария Юрьевна, вы куда собрались? — ещё и уйти не дают, за руку схватив на всякий. — У вас кровь носом, пойдёмте до моих палат. И впрямь стекает по подбородку струйка, не перестает капать. Хорошо, в кармане платок лежит, не надо лишний раз голову поднимать. Неприятно, да и волосы сильнее растреплются. Саша молчать на сей раз не намерен, когда вопросов много. Правда, почему-то ерунду всякую про поляков несёт. Что нейтралитет с ними поддерживать надо, что пригодятся когда-нибудь, что такие методы в принципе не ведут к хорошему. Да, да, да, кто тебя, малявку, этому же учил после Северной? Не ведут. Никогда не вели и не будут. Нельзя с чужими столицами драться направо-налево. Недипломатично. Неверно совершенно. Во всевозможных отношениях неправильно. Но так иногда хочется после неосторожных слов. — А главное, — уже наедине в палатах спрашивает, к шкафу с настойками отвернувшись. — Мария Юрьевна, что вам эта… pani сказала, что вы её так? Pani, значит? — Так-то ты невесту свою зовёшь? — улыбнуться не получается, хоть убейся. Голова кружится, кровь не перестаёт никак. Саша тут со своей госпожой-невестой… Хоть сказал бы, что хочет. Ладно сказать, намёка бы хватило. Лучше от него ведь, чем морду бить столице польской. Не так хотя бы обидно. И зачем?.. — Чего?! — бутылёк с пустырником не разбивает чудом. — Кто… — давится в шоке воздухом. — Кто вам эту ересь сказал?! В каком это смысле ересь?! Это же в их статуте прописано, закреплено двух столиц подписями. Почему он-то чуть не в ужасе тогда? Не сам, что ли, подписывал? Откуда, при этаком раскладе… Боже. Идиотка. А ещё первопрестольной статус носит. Дура. Бестолочь полнейшая. Чем думать надо, чтоб за чистую монету принимать все слова кого попало? Ума палата, а пользы никакой. Мария глаза прикрывает ладонью. В висках саднит. И не из-за удара, наверное. Убожество просто, что за позор… Саше по взгляду понятно всё, не иначе. Саша перчатки снимает, садится рядом. На плечо руку кладёт, успокоить хочет. — Господи Иисусе, — второй рукой лицо нежно приподняв. — И как же вы ей поверили? На удивление, ни капли гнева в голосе. Не злится совершенно, выговор не собирается тут устраивать. Непонимание одно искреннее — как же так-то? Как вы, глупой не будучи, на провокацию чистой воды повелись? Да ещё очевидную такую, что любой дурачок поймёт? Ей бы знать, как. — Ну, честное слово, кто я, по-вашему? — оскорбленно, но не всерьёзную. — Я в обход вас никогда бы невесту не стал искать. — И почему? — обманчиво-холодно. — Пусть не Варшава, их же столько по Европе. Подходящую выберешь, дел-то… — Так, — обе ладони на щёки кладет. Жесткие, живительно-прохладные. — Никаких по Европе. И никаких подходящих тоже. Ни за что на свете. Я жениться по любви хочу! Ох. Дыхание снова сбоит. Сердце пропускает удар. В голове отдаётся без всякой мысли одно «по любви». Маленький ты романтик, Сашенька, как иначе-то? Как без любви вечность прожить можно?.. А есть, родной мой, любовь у тебя? — А любовь у меня была, есть и будет одна, — словно в ответ тише, мягче произносит. Лица до предела сближает, обдаёт теплым выдохом. — И её мне не заменит никто. Хоть полячка, хоть венгерка, хоть южанка — никому её место в моём сердце не занять. — Чьё же? — надрывно. Может ведь… Саша чуть вперёд подаётся, закончить не давая — её губ своими касается. Невинно, бережно, вдохнуть боясь лишний раз. Но влюбленно, истово, так пронзительно-ласково, что без слов верится. — Твоё, — полушепотом, отстранившись быстро. — Только твоё. И было всегда твоим. Мария не находит слов.