Романов, я вас любила

Кто постигнет улыбку твою И лазурных очей выраженье, Тот поймет и молитву мою, И восторженных уст песнопенье.

<…>

Пусть ты отблеск, пленяющий нас, Пусть за ним ты несешься мечтою, Но тебе — наш молитвенный час, Что слетает к нам в душу с зарею.

1842, Подмосковье

Весна ранняя в этом году — только апрель, а уже зеленые почки. И солнце пригревает будто летнее, того и гляди раньше мая все расцветет, платья легкие надевать можно будет. Даже птицы, и те проснулись давно. — Александр Петрович, а как вон та называется? — Это, Платоша, ласточка. Видишь, хвост у нее вилкой раздвоен? — А для чего? — А чтоб мошек на лету ловить. Саша возится третий день с Подольском. Как же, Марии Юрьевны первый сын, разве оторвешься? Одних писем сколько исписал, увидеть, мол, хочу, не могу просто. Вот приехал, и все, не разлей вода с Платошкой. Тот и рад, кто ж еще сутками с ним готов возиться. — Александр Петрович, а на плечи возьмете? — десятый раз за день просит, дорвался, сорванец. — Платош, передохнуть хоть дай! Ага. Устал, без продыху-то. А Мария Юрьевна полгода с ним возится, каждую минутку свободную. Кто там рассказывал, что не спустит с рук, не возьмет перерыва? — А ненадолго? — ну весь в Марию, точно так ведь умоляла в детстве Митьку. — Час мне дай, — Саша отмахивается. — Будет тебе и ненадолго, и на подольше, и все что хочешь потом… — Но!.. — знаем мы, как кончается это. — Иди-ка в комнаты, будь мне другом, — помочь приходится. Не бросать же. — Давай, с графскими детьми поиграй там. — Матушка!.. — Ты отдыхаешь — нам дай отдохнуть! И дверью хлопает. Не со злости, просто так скорее. Чтобы понял — слезами не поможешь, идти придется в комнаты с нянькой. Матушка сказала, значит, законом сказано. Не потому, что виновен во всех грехах, а потому, что меру знать надо во всем. — Мама родная! — Саша, выдохнув, наконец, на кресло падает. — Вы как его так… по-быстрому? — Способ знать надо, — Мария в ответ смеется. — Между прочим, Петр с тобой месяцами сидел, тоже оторвать не мог. — А что ж вы не подсказали ему? — Так он меня разве слушал? — фыркнув. — «Что ты, Машка, в детях смыслишь, у самой ни одного, еще указывать собралась». Не верил, одним словом. К тебе подпускать на пушечный выстрел до последнего не хотел. — Вы и не рвались, надо сказать, — недовольно к окну отвернувшись, волосы отбрасывает со лба. Растрепались, взмокли еще, вот и липнут. — Душно как-то, Мария Юрьевна? Проветрить, может, жарко — сил нет? Проветривали уже, недавно причем. Не душно в комнате ничуть, не жарко Марии самой ни капли. Называется, нечего с детьми в мундире по дому носиться, ты б награды еще все нацепил. — А ты разденься, лучше станет, — Мария за спинкой кресла встает. Саше голову приходится запрокинуть, чтоб ее видеть. — Что? — с усмешкой. — Мундир сними, — руки кладет на плечи, пальцами тянется к верхним пуговицам. Расстегивает ловко-быстро, чтоб ворот хоть распахнуть. — Задохнешься в нем когда-нибудь. — Вот и не задохнусь, — смеяться продолжает, о ладонь ее щекой трется. — Вы же мне не позволите, да? И в глаза заглядывает, широко-широко улыбается. Господи, какой он красивый, как взгляд от улыбки светится. — Почем мне знать, — игриво. — Захочу — позволю, захочу… Расстегивает на мундире вторые пуговицы. Саша перехватывает руку: — Что тогда? — на себя тянет. — Если захотите… не позволить? Мария с другой стороны наклоняется. Чтобы соприкоснуться, лишний раз дотронуться, выдохнуть тепло в шею. И сказать негромко, как специально опаляя дыханием: — Тогда оставаться тебе со мной, — сама посмеивается, понарошку смутить пытаясь. Ладонью между делом выскальзывает из ослабшей хватки. — Столько, сколько мне захочется. — Согласен, — выпалив, краснеет сразу — третьи пуговицы сдаются, а под мундиром только рубашка тонкая. Краснеет, но не тушуется, наблюдает за ней. — Свежее? — эх, до четвертых дотянуться сложно! Так и их бы… — Немного, — замявшись. — Только вам же неудобно так, — снова на нее в упор смотрит, глазами блестит. Распахнутыми, светлыми, прозрачными почти. Огромными, зовущими, сияющими. Горящими, но не пламенем. — На колени присядете? — приглашающе по коленке хлопает. — Смотрите, больше не предложу. Больше Марии и не надо, второе не нужно приглашение. Хорошо, у платья домашнего юбка без излишеств, не будет ничем мешаться. Тут же, кресло обойдя, на колени к Саше присаживается, голову склоняет на плечо. Улыбается, хоть и не видно. А Саша вмиг прижимает крепко-крепко к себе. И дышит в затылок, губами прикоснувшись. Запах вдыхает, шумно выдохнув. Молчит. Только держит рядом, пальцем поглаживает ткань платья. В тишине все вдохи-выдохи слышно, каждый удар сердца. Быстро бьется. Быстро. Трепещет, как птица в руках. Так, будто выскочит вот-вот от счастья, сильней и сильней стучит. — Почему так быстро, Саш? — ладонь прижав к груди. На ней мундир расстегнут, а через рубашку ощутимо тепло. Горячо почти, но не обжигающе. — Так бьется… Под ладонью сердце только убыстряется. — Потому что люблю всем сердцем, — целует в макушку. — Для тебя бьется. — Только для меня? — Конечно. — А давно?.. Чувствует, как улыбка его некуда шире становится, слышит, как смешок сверху раздается. Ну что вот ты смеешься, разве вопрос смешон? — С первой же минуты, — твердо. — Я сразу, как увидел, тебя полюбил. — Да правда ль? — шутит он, конечно, как не пошутить. Зная Сашу, и серьезно такое сказать в его духе, но… не про тот же раз. Ей же тогда смотреть-то на него не хотелось, на петровское отродье. Сделал царь не пойми что, а Машка воспитывай, побудь-ка с полвека в няньках, пока столица наша не вырастет. В няньках не хотелось быть. Как и столицу новую видеть. — Чистейшая, — виду не подает, улыбка с губ не сходит. Лукавит же, ну. — И за что полюбил? — Мария тоже умеет. — Не за милое личико ведь? Саша смеется в голос. Заливисто, весело, а над чем, одному ему ясно. Грудь его содрогается под ладонью, над ухом вдохи-выдохи слышно громкие. А он, очередной раз выдохнув, прижимает опять, будто бы сильнее еще. — Не поверишь, — выдыхает в затылок ей. — Но это первым было, что я при встрече подумал. …а? — Я про тебя навоображать успел, что ты на Василису похожа. Такая же крепкая, сильная, коня на скаку остановит, Золотую Орду победила вон, в одиночку раскидала татар. Богатырка, короче сказать, Синеглазка из сказки. Вот ведь… детское воображение у Саши, скажите на милость. — Мария, ну что ты хочешь, мне было девять всего! И я уже все окрестные города повидал, а Москву не видел еще. А хотелось сильно, вот и надумывал. У всех про тебя расспрашивал, книжками про тебя зачитывался. Во сне тебя видел… Ну, не тебя, но… Боже, милый ребенок. Как был, так и остался им. — В общем, встречи нашей как дня рождения ждал. Отец подшучивал, что я тебя сильнее, чем статус столицы, жду. Ну как, дух же захватывает — хоть одним глазком взглянуть на Москву-Синеглазку. Меньше сказок, что ли, детям читать? Напридумывают потом разного, а оно с жизнью вдруг не сходится. — А тут выбегаю — и глазам не верю. Выходит из кареты милая девушка. Тоненькая, светленькая. Красивая, слов нет. Смотрит, правда, на меня, как на волос в супе, если не хуже. Да отец еще сзади что-то про поклонников пытается шутить. И что мне думать? Ну что тут думать, беги подальше. Хотя если б и сбежал, помочь бы не смогло. Рано или поздно остался бы с Марией наедине, пусть даже на пять минут. Сначала с Марией, потом с пустой коробкой. Так ведь и не забыть тот день. Пасмурный, недостроенный еще до конца Петербург, шумный дворец. Недовольный Петр и мальчик, восхищенно смотрящий на Москву. Вот она, русская столица, будущее державы! — А я вас по-другому представлял. Ну, знаете, как Тверь, такую сильную… Но вы все равно красивая! В смысле… Вы такая с, эм, голубыми глазами! Противен ей был этот детский лепет. Противен Саша как факт. Противен и Петербург, и душа его, и суть — пустота одна в красивом фантике. На деле вон, двух слов не свяжет. Вот это-то вот — и вместо нее? Вместо Марии, которая столько для страны сделала?! — Боже, не надо ничего спрашивать, Питер. У меня времени мало, держите. С праздником, новая столица. В руки ребенка ничем не подозрительная коробка приземляется. Серые глазки светятся — ну-ну, подожди, пока раскроешь. — Спасибо, Мария Юрьевна. Это надо ведь было. Он, значит, в рот ей смотрел еще до знакомства, а Мария — такую подлость. А Саша, маленький Саша, ничего даже не сделал, ничем не заслужил. — После подарочка, правда, понял — я этой mademoiselle так не нравлюсь, что она и издевку изощренную не поленилась придумать. Как знала, что в одиночестве буду над этой коробкой слезы лить, не скажу никому… — А ты правда лил? Саша замолкает. Замирают его пальцы на плече, задерживается вдох на полсекунды. Как сказать, не знает? Расстраивать не хочет? — Правда, — выдохнув. — Полночи в три ручья ревел. Даже не над тем, что коробка пустая. — Над чем тогда?.. — Над тем, что милая Мария Юрьевна меня так не любит. А я и сделать ничего не могу, чтоб ей хоть сколько-нибудь понравиться, не верну же я статус столицы обратно. Как вот радоваться, что меня будет сама первопрестольная учить, если так все сложилось? Мало того, что сложилось, потом продолжилось. Сколько на Сашу сыпалось, едва узнать успели про него. Только родился, а уже половине страны насолил, что городам, что людям. А масла в огонь кто подливал? Мария Юрьевна. Правильно. — Все детство тебе испоганила, — грустно. — Не могла вот с ребенком иначе тоже… Не верится Марии, что смогла бы. Слишком обида велика была. Петр у нее не статус отнял — Петр все ее заслуги перед Россией вмиг обесценил. Если Москва не столица, то все, получается, зря? Зря ты, Машка, Русь объединить старалась, татарам в рабство продалась, Сашенька-парадиз лучше справится? — Ты иначе и не должна была. Я понимаю. Саша за руку свободную берет, пальцы свои прохладные переплетает с ее. — Может, иначе можно было, не спорю. Но и ты право имела на гнев, злиться на это бессмысленно. — Не бессмысленно. Ты не был виноват ни в чем. Сколько угодно можешь злиться на меня, обижаться… — А я и не обижался. И никогда не злился, — сжимает пальцы несильно. У Марии сердце замирает после его слов. Как же… на такое, да не обидеться? — Больно было оттого, что невзлюбили ни за что. Но я и не думал тебя винить, — тепло мягкое сквозит в голосе. — И никто мне детство не поганил. Просто наставница моя… постоянно мне доказывала, что столицей сложно быть. Что все мои фантазии детские о подвигах — не больше, чем фантазии, а подвиги совершать вовсе не захватывает. — И ты верил? — Делал вид. А сам мечтал полки вести в бой за Родину. — Вот ведь хитрый… — Какого воспитали, — весело хмыкает. И молча сидит, руки не расцепив. Повел же полки за Родину, гаденыш, и как повел!.. Из какой угодно кампании не достанешь, пока не выиграет. Ведет Россию к славе, не глядя назад. Сын Петра, Саша Романов. — Встанем? — устала сидеть. — Мгм. Встают, как по команде, друг напротив друга. Пока Мария юбку поправляет, Саша за талию ненавязчиво берется. Нежно, внимание чтобы привлечь, снова в глаза взглянуть, бликами поиграть лукавыми, пышные ресницы томно прикрывая. — У меня ведь вышло… — свободной рукой лица Марии касается. — Понравиться милой наставнице? Сама на его щеку ладонь кладет, подается ближе. Чуть привстав, в губы целует коротко. Но игриво все же, ласково. — Вышло. Вышло, милый мой Саша.