Романов, я вас любила

Пред ней задумчиво стою, Свести очей с нее нет силы; И говорю ей: как вы милы! И мыслю: как тебя люблю! 1 ноября 1851, Москва

— Синие или красные? — Серьги или кольца? — А ты о чем? Камалия смехом заливается. Хорошо ей, она готова давно! Стоит теперь, украшения выбрать помогает. Но почему-то улыбается странно слишком уж. — Синие, — сама сережки в руки берет, к лицу Марии примеряет. — К твоим глазкам, гүзәллек, красавица. Синие так синие, хотя к платью лучше с изумрудами. А к прическе, наверное, нужны с подвесками. И вообще, еще с туфлями решить надо бы… Сколько суеты, ей-богу. Но не зазря. Сегодня все идеально должно быть. Сегодня большой, большой праздник будет. Для нее и для Саши, они ради этого столько старались. А он так и вовсе ночами не спал, до последнего сам контролировал. Восемь лет почти одни свидания краткие, но своих усилий затея стоила. Железная дорога, первая настолько большая в России, закончена, путь Москва-Петербург короче теперь. Сутки с лишним, и можно в театр. Или по гостям, в сады, на залив, погулять на улицы… Так много сил, трудов и денег положено — и между ними сутки всего. Такое отмечаться красиво должно. И Сашу порадовать хочется, до безумного просто хочется. И Мария даже с брошкой определится прямо сейчас ради этого. — Цветы или птицы? — А? — Забудь, черная или светлая к платью? Может, к заколке подбирать? — Маша? — К перчаткам? — Маша, солнце? — Наверное, к прическе? — Маша, минем яраткан! Мария с лазурно-золотой цацкой в руках замирает на миг. Надо же, Камалию даже довела. Должно быть, правда чересчур. Давно она так шпильки-тряпки скрупулезно подбирает, что весь пол гардеробной в них? Саше она что в бальном платье, что в сорочке ничем не меньше нравится, зачем тогда все? Затем, что в сорочке неправильно будет. И с неподходящей брошкой тоже. Все неправильно, что неидеально, а все, что Саша не любит — особенно. Камалия как между делом брошку аккуратно из ее рук вытягивает. На полку кладет, мол, это ты, извини, не наденешь. К Марии повернувшись, берет за руки теплыми ладошками, в глаза пронзительно-ясно смотрит. Вот всегда так смотрит. Будто ничего нет на свете, что не знает она. — Понимаю, свет мой, — ласково. — Впечатлить хочешь, порадовать. И себя, и его, я же не против. Только спокойнее, от одной брошки не в тон не случится ничего. — Ему понравится? — вот Камалии, конечно, ведомо, она Сашу-то не знает толком. Но все улыбается, взгляда не отводя. — Машунь, әлбәттә, — пальцы Марии сжимает своими, едва не горячими. — Ты все, что можно было, сделала, чтоб понравилось. — А если не захочет… — Захочет-захочет, — лукавствует, глазки прищурив. — А не захочет… устрою ему, не покажется мало! — Не надо! — испуганно. Она может ведь, если хочет. — Я же шучу, чего ты! — смеется, нет, заливается смехом, белоснежными зубами светит. Не изменилась почти, все как раньше в ней. И косы темные, и руки теплые, и глаза огромные. Правда, совсем не как Сашины — у него светлые. Тоже красивые, тоже чистые. Но не такие родные, как те, что сейчас напротив. — Смотри на меня. На меня, җаным, пожалуйста, — вновь внимание приковывает к себе, как она одна умеет. Так, что захочешь, отвлечься не сможешь. — И слушай, слушай, что скажу. Мария на часы глядит мелком — пусть быстрее говорит! До часа назначенного времени полчаса, потом Саша подъехать должен. А ей, между прочим, встречать еще. Стоит подумать, и дышать получается через раз. Уже скоро… Неприлично скоро. — Я знаю, тебе все лучше некуда сделать хочется, — мягким тоном. — Но не получится, если бегать не перестанешь, — решительно. — Так и испортить можно что-то, нехорошо выйдет. А тебе это не нужно ведь, своему сөйгән’у впечатление только исказишь. Правду я говорю? Ровно, спокойно говорит, вместе с собой остановиться заставляет. Не переживать, расслабиться, зачем, в конце концов, эта беготня нужна. Мария кивает, как заведенная — действительно, ничего, кроме правды, нет в этих словах. Но вот… сөйгән. Саша — ее сөйгән… Любимый. — Не отрицай, — как мысли читает. — Незачем, да и нечего. Вижу, ты любишь его. Для нелюбимых так не стараются, җаным, не спорь. Плохого в том нет ничего, счастье только. — Счастье, думаешь?.. — верить хочется. Сложно, до сих пор сложно, но как же хочется. — Беләм, — уверенно. — Он тебя тоже любит, очень любит. Разве нет? Нашла, о чем спросить. Любит ли Саша ее? А любовь у меня была, есть и будет одна. И её мне не заменит никто. Я вас одну люблю. Мне достаточно и того, что есть ты в этом мире, разве больше нужно? Я сразу, как увидел, тебя полюбил. — Вот. Если оба любите, значит, будете счастливы, — ладонь кладет на щеку. — Иначе не бывает, не может быть. Не бойся ничего, пройдет все хорошо. Ближе наклоняется, на носки привстав. — Яраткан, — бархатно. — Твое счастье — и для меня счастье. В щеку целует мимолетно, будто свечку к лицу поднесли — опалить не успела, только лизнуть пламенем. И крепко донельзя обнимает, тонкими руками обвив. Не сбежишь, не вывернешься, и незачем убегать тебе. Вдох. Еще вдох. Невозможно знакомо тепло. Как раньше, как в царские года. Запах, тишина, дыхания звуки, теснота объятий. И теплота, непонятная никому теплота не хуже печки. Непонятная — но родная, нужная… — Мария Юрьевна, ваша светлость, — из-за дверей слуги голос. — Там Александр Петрович на подъездах уже. — А гости? — резко отстранившись. — Прибыли давно, заждались. — А оркестр? — Наготове, как заказывали. Остальное готово все, вас одних не дождутся. Вовремя. — Беги, — напоследок сверкнув глазами. — Я с гостями разберусь, вы подходите. Скорей беги, не успеешь! Что точно не успеет, так это Камалии спасибо лишний раз сказать. А Сашу встретить… Надо бежать просто быстро по черной лестнице. Подумаешь, слуг распугает, барышню свою, что ли, не знают. Не первый день на свете, подвинутся! На крыльцо минута в минуту выходит — бричка у ворот. Белая лошадь холеная, кучер одет хорошо. Сашина, сразу видно, но без пассажира с чего-то вдруг. И где ж он изволит… — Bonsoir, mademoiselle! — со спины ладони опускаются на открытые плечи. — Как обещался, в восемь ровно. L’exactitude est la politesse des rois, — приосанившись, мурчит на французском своем вполголоса. — Et le devoir de tous les bons hommes, — повернувшись чинно, с улыбкой подает ладонь. — И тебе здравствуй. Он в ответ улыбается ей, руку поцеловав. Приехал как просила, в парадном, с лентой шелковой, эполеты до блеска начищены. Без того красавец, а так и вовсе жених. — Устал? — не дай, конечно, Бог! Не то сорвется все. — Спать не хочешь? — Ни капли не устал, верьте или нет, — бодро. — В поезде так выспался, дня на три хватит! — Так уж и на три? — Могу и неделю, — с ухмылкой. — А вечер? — особый вечер. — Хоть десять! — гордо. Ну подожди, устать еще успеешь, в постель рухнешь мертвым сном. Мария руку подает, к парадному входу позвать: — Раз и десять готов, пойдем? — Так и не скажешь, зачем?.. — нет уж. Не для того скрывала всеми силами, чтоб в последнюю секунду проболтаться! — Что говорить, — на него взгляд бросает. — Сам увидишь! Камердинер распахивает двери тотчас. В лицо бьет всех люстр сразу свет. Яркий, сияющий, слепящий с непривычки. Озаряющий белые лица, пышные юбки и фраки штатских. Бликующий на роялях и скрипках, сверкающий в кулонах и брошах, льющийся с потолка — но будто со всех сторон. В этом свете родился Саша. Сегодня свет этот — для него одного. — Боже мой!.. — ахнув, рот прикрыл ладонью. — Вы… Это что, стало быть, бал? Знает, что Мария терпеть балы ненавидит. Что бывать на них, что у себя устраивать. Только забыл, что сам их с детства обожает, при Петре еще ни один, куда пускали, не пропустил. А это зато Мария помнит. Помнит, как на первой ассамблее у маленького Сашеньки от восторга глазки засветились. Как он на прекрасных дам и кавалеров смотрел, как оторваться от блеска никак не мог. Как заслушивался песнями оркестра, засматривался на вся и всех. Как позвал на танец в первый, самый первый раз. — Сколько же всех здесь… — Саша выдыхает пораженно. — Смольный, Волхов, княжна Зилант, Пожарский князь… И Воронской тоже? — И Липов, — улыбаться не прекращая. — И Донской, и Уралов, и Татищев с Камской, и Сибирь. И все твои Романовы, кто согласился. — Так нельзя же!.. — Приглядись. Заметит. Не может не заметить, слишком на виду. Слишком ему в память оно врезалось, чтоб не отличил. Раньше-то было можно. Раньше и одевались иначе немного, и фраки были разномастны. Раньше, но не так совсем давно. Сто тридцать три года назад, почти ровно. В Сашины десять лет. — Ма-а-атерь Божья… — вот и заметил, что по-особому одеты все гости. Что из разных слоев здесь тут, что шахматы и карты в углах залы стоят. Что бежит слуга с шампанским, а другой разносит кофий да чай. — Вот и почетный гость! — Камалия из залы объявляет. Гости как по команде на Сашу головы поворачивают, иные глаз не могут оторвать. — И хозяйка бала! — стройно поклоны отвешивают. Не по-нынешнему немного, видно. По-французски. Марии и Саше подносят по бокалу. Лишь бы не выскочил из рук у него. Она поднимает свой. — Господа и дамы! Madame et Monsieur! — взгляды обращает на одну себя. — Все мы помним, сегодня grand célébration для нас. Великий день, большое празднество. Вся Россия отметила, время и нам! Одобрительные возгласы снизу. — Новая дорога — шаг к новому миру, путь в будущее России. Равно как и промышленная мощь, поразителен успех. Равно как и место наше меж другими странами, которого по праву мы достойны. Chacun est artisan de sa fortune! Кивками салютуют. — Но не моя заслуга в том, — глаза прикрыв, руку Саши отпускает. — Благодарить за все столицу стоит. Le capitale de l'Empire Russe, великий князь Александр Романов! Аплодисменты громкие для Саши. Для великого князя Романова, юной и сильной столицы российской. Все его руками сделано, все ему почести. — В вашу честь открываю сегодня первый петровский бал! Здравствуй же, Санкт-Петербург, столица Империи! — Да здравствует столица Империи! — хором из залы. Бокалы поднимают за Сашу, звон раздается эхом со всех сторон. Голоса гремят до потолка, в громе радостном тонет все. Мария бокал свой опускает, подносит к Сашиному. — Будешь? — пока не слышит никто. На Сашу, если честно, боязно даже смотреть. Вдруг он против, кто знает, такое внимание… — Да, — еле слышно отвечает, за талию берется невзначай. Своим бокалом бьется об ее, сам в глаза смотрит ей. А в них тот же восторг, что давно когда-то. В них взрывы фейерверков, искры алмазов, всполохи бенгальских свеч. В них настоящие, сверкающие звезды. Не пламя, не огненные всполохи, не тлеющие угли на пепелище. Звезды. — Здравствуй, Саша, — бьется бокалами снова, звонче. А говорит шепотом. — Здравствуй вечность свою, любовь моя. Сөйгән. Яраткан. Aimé. Geliebte, beloved, carissimi, qīnàide… Возлюбленный. Милый. Любимый. — До дна, — залпом. Саша, кивнув, свой опустошает тоже. На языке терпко, бьет сразу в голову, так яро шипит пузырьками в груди, что щекотно даже. Музыканты объявляют первый менуэт. Изящный, красивейший танец французских королей, король всех танцев. Кто хорош в менуэте, хорош во всем. И как ведущая пара, должно быть, нынче хороша — ловко танцуют, проворно, три круга успевают за один. Каждое па выделывают, хотя бы менуэт другим танцем и сменяется. Все равно на второй-третий танец берутся за руки, то и дело мелькают рядом. Что от них еще ждать, от столиц. Саша весь вечер сияет, как медный поднос начищенный. Ладонь Марии не выпускает ни на один танец дозволенный, вином и шампанским салютует всем и каждому. С Константином, молодым князем Ураловым, в усы чуть ли не целуется, Татищеву Юре жмет руку по-приятельски, Воронскому тоже. С Камалией танцует полонез, возвышенно-отрешенно на нее глядя, не то Святослава прогневает. Болтает со всеми сразу в перерыв, целует руки, бьется рюмкой… В своей стихии, в своем сиянии, в вихре оркестровых мелодий и красивых особ — и улыбка не исчезает с лица. И как же красив он здесь, в мире, им и для него созданном. Как же… счастлив, видно по глазам. — Наплясался? — в столовой его ловит невзначай. Бал к концу близится, не больше часа осталось. Гости подустать успели уже, половина по боковым комнатам разбежалась. Кто в карты, кто закусывать, кто поговорить еще. Саша вот лениво в шахматы играет со Святогором. Хоть и выигрывает, на ее слова тут же поднимает глаза: — Еще бы танцевал и танцевал, — усмехнувшись, к доске возвращается. Смотрит на Святогоров ход, думает, как дальше быть. — Вино сладким было? — из-за его плеча за доской смотрит. — Слаще в Париже не пил, — ладью ставит поперек, конем не сходить теперь. — А гости? — пешка на две клетки. — Лучших и позвать нельзя было, — ферзь на четыре. — А музыка хороша? — последний слон назад. — И музыка чудо просто, — конь. — И тосты, и шампанское, и оркестр ваш. И вы сегодня… Рокировка. — Чудо как вы, Мария Юрьевна, сегодня хороши. Без вас такого бала не состоялось бы. Целует ей руку. Отстранившись, ставит мат. — Сашка, разбойник, — смеется Святогор. — Везде поспел, чертенок. Вчера еще был два вершка от горшка, поди ж ты! — Ну, Святогор Рюрикович, что было, то прошло, — уйти порывается, да перед старшим неловко. — Сами видите, быстро нынче движется мир, города как на дрожжах растут… — Ты поперек батьки в пекло-то не суйся, Саш, — смеется, фрак поправляет. — А то знаю вас, пострелят столетних. Все на бегу за всех решаете, пока пятьсот не стукнет, негодники. На Марию взгляд выразительный кидает. Ой, кто бы еще говорил! Побоище ледовое напомнить? А новгородскую власть отдельную? — Беги уж, — добродушно. — Вымахал красавец, всем на радость… Дальше Мария не слышит уже его. Потому что Саша стремглав хватает за руку, ведет за собой куда-то наугад. За двери столовой, за пролеты и коридоры, и собственное имение незнакомым кажется с ним. Куда он бежит, да так, что не догнать? Зачем, далеко ли собрался, молодец? В малую гостиную, на втором этаже которая. Где никого нет и быть не может сейчас. И вид из окна на Москву красивый. Свечи даже не надобно зажигать, из окон льется фонарей и улиц свет. Полумрак интимный создает, если штор не закрывать. — Заходи, — ласково. — Заходи, не бойся. Прости, побегать пришлось, конечно, — за ней проходит, дверь на ключ закрыв. — Но зато — мы точно здесь одни. Тебе для чего, чтобы точно одни, Саша?.. — Поблагодарить по-человечески можно, — перчатки снимает, бросив на стол. Пронесло. — Представить боюсь, сколько сил ушло. — Не так много, как думаешь, — на самом-то деле, больше, чем он думает. — Главное, что ты подарку рад, другого не нужно ничего. — Несказанно рад, — вплотную подходит. — Спасибо тебе, я так сегодня счастлив… Чудесный вечер, словами не скажу. Одной рукой за талию к себе тянет. Вторую на подбородок кладет, голову вынуждая поднять. У него в глазах ночное небо. А на нем мириады блестящих звезд. — И ты — чудеснее всего. Никому тебя не затмить, солнце ты мое. — Только лишь твое. Только твое, мой сөйгән. — Я люблю тебя, Саша, — нетерпеливо выдохнув. — Для тебя одного мне никаких сил не жаль. Ты один никогда мое сердце не покинешь. Ты любовь моя, душа моя… — А ты — мое счастье, — лица сблизив до предела. — Всегда будешь им. К себе прижав, в губы целует. Мягко, нерешительно немного, но так, что колени дрожат. Мария ласкается в ответ, а сердце стучит невпопад. И все естество, душу, тело и разум затапливает жаром. И одной, единственной на двоих мыслью. Люблю. Господи, как я тебя люблю.

***

Опять примечания, которые не влезли ниже

Камалия говорит с Марией на смеси татарского с русским только по той причине, что они давно знакомы, татарский Мария прекрасно знает. Они привыкли мешать два языка в разговоре еще со времен знакомства и интуитивно понимают друг друга. Да, между ними были романтические отношения. Да, при Иване Грозном, как и позже, это было возможно, хоть и не официально. Саша и Мария перечисляют города по фамилиям, как было принято в XIX в. Снова упоминаются титулы: большинство провинциальных городов именуется князь/княжна (без приставки «великий/ая», т. к. не связаны с императорской семьей). Другие титулов не имеют, так как к дворянскому сословию не принадлежат. На обычный бал лица без титулов быть допущены не могут, а вот на ассамблею — да. Петровские ассамблеи, ставшие прообразом балов XIX в., все же имели ряд отличий. На них могли быть приглашены лица любого сословия, кроме холопов, тогда как балы проводились в строгом соответствии с сословным делением. Кроме того, ассамблеи начинались с менуэта и заканчивались вальсом, а на балах открывающим танцем был традиционный полонез. Вальс же следовал в середине, но не в конце. Как можно заметить, в разговорах друг с другом Саша и Мария на популярный тогда французский почти не переходят. Это связано с тем, что Мария терпеть его не может, как и прочую галломанию. Однако во внешней среде не мешать французский с русским — дурной тон, и приходится следовать приличиям. То, как Саша танцует с Марией — отсылка к тому, как танцевали Петр I и Екатерина I. Согласно источникам, оба танцевали ловко и проворно только друг с другом. «Целоваться в усы с князем Ураловым» сбежало не из слэш-фика по Екатеринбург/Санкт-Петербург, а из солдатской среды — такое приветствие было принято между офицерами. Саша, начинавший свою военную карьеру с офицерства, привычку перенял. И… мы дождались, я вас поздравляю.