Законы восприятия

Вальс, 1966—1970 - Хочешь со мной кататься? Перед ним – солнце, сколько ни пытался, так и не нашёл ей лучшего определения. У солнца короткие, чуть вьющиеся волосы, озорная улыбка и огромные, блестящие карие глаза, в которых пляшут чертята. Не просто тихонько себе пляшут -  отплясывают так, что позавидуют танцоры Большого: завораживая, лишая дара речи и заставляя забыть, что за их спинами остался каток, где только что закончилась тренировка группы, и партнерша Ира, с которой медленно, но верно нарабатывают программы.  А солнце все ещё смотрит и ждёт ответа. Они уже катались вместе: на тренировках Людмила не раз показывала им с Ирой элементы, натаскивала, так сказать, новичков-перворазрядников с высоты полёта чемпионки Союза. На льду с ней невероятно сложно и в то же время легко: сложно, потому что он катастрофически за ней не успевает, а легко… он и сам не знает, почему.   Да, они уже катались вместе, поэтому Саша не сразу догадывается, что именно она имеет ввиду. Соображать трудно, особенно, когда она стоит перед ним и смотрит своими невозможными глазами. - Ты подумай, не спеши. Сам знаешь, я теперь ни в каком клубе не числюсь. Тренера тоже нет. Такая, как сейчас, я никому не нужна, - он хочет возразить, потому что это неправда, она чемпионка Союза, пусть и без партнёра сейчас, пусть и восстанавливается после травмы. Но не успевает и рта открыть, как солнце упрямо и решительно вздергивает подбородок. Наверное, чтобы удобнее было ослеплять, глядя снизу вверх. - Если надумаешь, позвони. Развернулась и ушла, оставив после себя лишь бумажку с номером и новое, непривычное ощущение тепла где-то внутри. За его спиной – та самая группа ЦСКА, куда так хотел попасть все эти годы, ответственность перед тренером, перед партнершей.  Перед ним – омут, в который, как известно, только с головой… Тогда-то Саша в первый раз не смог сказать ей «нет».    *** Назвать их первую тренировку у Лены Чайковской неудачной было бы явным преуменьшением. Сама Чайковская произошедшее охарактеризовала так емко и ясно на великом и могучем, что покраснел бы даже Жук, а он был тот ещё мастер художественной метафоры… Ну а как тут цензурно описать ситуацию, когда первая же тренировка новой пары заканчивается поездкой в больницу?  Сам виноват, конечно: упал на одном из элементов, раскинув руки. А Мила покатилась дальше, не остановившись и не оглянувшись - ей и в голову не могло прийти, что Саша может замешкаться, и… проехалась коньком большому пальцу его правой руки.  Ладонь спасли, а вот гордость была помята, потрепана и утеряна безвозвратно, причём и его, и Милы. На следующий день, прийдя на каток с забинтованной рукой и свежими швами, он первым делом выискивает взглядом Милу у бортика. Вдруг передумала? - Саш, чего стоишь в стороне, раз уж явился? – Чайковская замечает его первой, а вслед за ней оборачивается и Мила. Удивление, облегчение, надежда – сразу, вместе, навстречу, непонятно даже, чей это сумбур – его или ее. Но ясно одно: по отдельности пара «чемпионка Союза и перворазрядник» вряд ли протянет долго, а вот у Милы и Саши шанс есть. Общий. - Так, давайте-ка начнём с начала, - Лена смотрит в свои записи и гонит отрабатывать сорванные вчера шаги. *** Время бежит, вьётся в головокружительном вальсе, где даже вдох-выдох и биение сердца теперь вместе и в такт: раз-два-три, раз-два-три… мгновения переливаются отблесками счастья и смеха, звенят на весь каток ее упрямым «нет, ты посмотри, так будет лучше», отзываются его «значит, опять начнём с начала», вторят нарочито-грозным «что за самодеятельность вы мне тут устроили?» от Лены. Шуршат звуком лезвий, разрезающих лёд, наполняют легкие знакомым, родным морозным воздухом. Согревают взглядом блестящих карих глаз, в которых те самые озорные чертята вторят лишь им двоим понятному вальсу. И, наконец, шею оттягивает приятная тяжесть медалей, а в висках стучит от пьянящего ощущения их общей победы. Хотя, если уж совсем честно, ещё важнее новая, еле заметная тяжесть кольца на безымянном на пальце.   Танго втроём, 1975-1976 Милу бьет мелкая дрожь, глаза красные, но сухие. Главное, чтобы не разрыдалась в кабинете у начальства, увы, с ними этот номер не проходит. Но она вроде неплохо держится после бессонных ночей в больнице у Сашки, все-таки у золотой московской девочки характер ее папы-генерала – Чайковская в этом успела убедиться уже не раз.  Разговор им предстоит непростой, с какой стороны ни посмотри, и главное, как бы ни сложился, вариантов, когда никого не заденет, нет. Мила пока ещё этого не понимает, хоть и думает, что разбирается в подковерных играх. А вот Лена осознаёт прекрасно, и… с каким-то отрешённым спокойствием ждёт, когда беседа с начальством по поводу чемпионата мира в Колорадо Спрингс зайдёт туда, куда неизбежно должна зайти.  - Сергей Павлович! Врачи спасли Саше жизнь, а вы должны спасти его как спортсмена, - Мила нервно сцепляет пальцы рук, но говорит уверенно, словно бы и не просит совсем.  - И что для этого надо? – председатель Спорткома - неплохой мужик, на самом-то деле. Но Лена знает, что это только до поры до времени: пока не появится риск для медального плана.    - Надо, чтобы никакую другую пару вместо нас на чемпионат мира не посылали. Скажите, что Пахомова и Горшков вылетят позже, потому что у Горшкова грипп. Грипп. Было бы смешно, не будь так грустно: перед глазами у Лены вновь всплывает бледное лицо Сашки, который даже вдохнуть толком не может, сосредоточенные взгляды врачей, шприцы крови, которую откачивали из лёгких. Ну что ж, официально можно сказать и «грипп». - Это ещё зачем?  - Саше сейчас важно знать, что в него верят, что он нужен команде, - Мила нервно сглатывает и продолжает почти шепотом. - Что на нем крест не поставили. - Он выступать-то сможет? - Я… не знаю. Чайковская мысленно морщится: опять Мила не с той ноги зашла, вот и укатила не туда.  - Сергей Павлович, - жестом останавливает свою спортсменку и начинает тот самый разговор, - сами понимаете, Олимпиадой рисковать нельзя. Вот пропустит наша первая пара чемпионат, установится другая иерархия, и к играм начнут подтягивать американцев на золото. - У Тарасовой, Елена Анатольевна, смена уже есть, и насколько я знаю, вполне перспективная. Да и у вас Линчук с Карпоносовым? В жизни каждого тренера бывает момент, когда ты встаёшь перед выбором. Пугает то, насколько легко оказалось его сделать, на самом-то деле. О чем тут говорить, между Милой и Сашей и всеми остальными…  - У меня пока только одна первая пара, - перед глазами все то же белое, как мел, лицо Сашки и слезы Милы в больнице, - страхуйте Татьяну и ее ребят, если нужно. Вот так одной фразой лишила медалей на будущем чемпионате мира свою неплохую, в общем-то, вторую пару. Вся поддержка федерации, а значит и благосклонность судей уйдёт Тарасовой, но… черт с ними, с этими медалями - перспективы Милы и Саши на Играх в следующем году важнее. Время Линчук и Карпоносова прийдет, но не на этом чемпионате мира, и не на этой Олимпиаде.  Уже в коридоре они с Милой синхронно опираются на подоконник, сил не осталось, будто кросс пробежали. - Когда, - даже мысленно Лена не позволяет себе сказать «если», - когда Сашке станет лучше и после чемпионата, катать будете и за себя, и за них, я с вас три шкуры спущу. Год у меня будете помогать им на тренировках. Мила лишь кивает с облегчением и благодарно стискивает ее ладонь в своей.  Время то растягивается, то сжимается, как бандонеон. Лезвия коньков разрезают лёд, тяжело, медленно, но с упрямством, в котором весь Сашка. Мгновения теперь измеряются в количестве вдохов и выдохов, которые успевает сделать на льду, прежде чем зайдётся в кашле, накатывают волной, когда у бортика руки нащупывают кислородную маску. Бандонеон продолжает играть, вдыхая и выдыхая то ли танец любви, то ли упорства, то ли отчаяния. Чемпионат мира проходит без медалей для группы Чайковской. Но это неважно -  Саша совершает невозможное и все-таки откатывает их с Милой танго для утверждения судьями ISU и выступает в туре по США. Лидеры не меняются, наоборот, за время гастролей танго звучит все громче и уверенне.  Годы и мгновения, часы и секунды – все сходится на Олимпиаде в Инсбруке. И ощущение счастья, безмерного и бесконечного, позволяет вдохнуть полной грудью, стоя вместе на первой ступеньке пьедестала.    Запах холода, 1979-1986 Диагноз Милы делит мир на «до» и «после». Время застывает, мгновения тянутся и вдруг замерзают, сковывая мысли и чувства, как тот самый лед. Время душит, сжимает горло, жжёт солью уголки глаз. Мгновения, из которых соткано это проклятое  время, раздирают что-то внутри, словно наждаком. Иногда кажется, что воздух дома пропитывается безисходностью, от которой она старается убежать, а он, как и полагается хорошему партнеру, даёт ей это сделать. Как когда-то, когда гуляли до утра, а потом, выпив кофе, шли на тренировку, надеясь, что Чайковская не заметит.   Москва ранним утром все такая же красивая: и легкая морозная дымка, и солнце, и ни души вокруг. И время, которое останавливается только для двоих.     Тишина льда, 2010—2022 - Ну и какой из меня президент федерации? - к Писееву можно относиться по-разному, но свою работу старый лис знал. Перспектива его сменить не то, чтобы неожиданная, но… тут опять как в тот самый омут. - Такой же, как танцор Саш, -  Лена ставит перед ним чашку чая. - Поначалу хреновый, ну а там, как получится. А интонация все ещё та самая -  шутливо-обречённая, которая столько раз разносилась над катком: «Мила, Саша, вы совсем под ноги не смотрите! Вот за что мне такое наказание!» Та самая, что заставляла их сцепить руки и катать до ломоты в ногах, чуть ли не на зло. Хорошая все-таки шутка мышечная память: все становится легко и ясно. Он просто будет накатывать.  Не верьте тем, кто говорит, что могут без тренера. Врут в глаза и не краснеют. Себе Александр Георгиевич врать не привык, а значит… - Давно ты, Лен, не приходила в федерацию?   Ответом ему служат возведённые очи горе и чуть приподнятые уголки губ, которые Чайковская прячет за собственной изящной чашкой. - С кабинетными сам разберёшься, а вот с гениями в тренерском совете, так уж и быть, помогу. Действительно, и вот за что ей такое наказание? Свою улыбку облегчения Александр Георгиевич даже и не пытается скрыть.    *** Время лечит. Покрывает плотным, целительным слоем пыли болезненно-яркие воспоминания, как бинтом рану. Время идёт свои чередом, размеренно, четко, цик-лич-но.  За всеми часами, которые приходится проводить в высоких кабинетах, он… скучает по льду. На катке можно отдохнуть от той, другой жизни. Мила любила говорить, особенно в последние годы, что ей не хватало запаха холода и тишины льда. Из них двоих она всегда умела лучше подбирать слова. - Обязательно стоять, иначе не услышу, Саш! – упрямо отмахивается от заботливо пододвинутого к бортику стула. Вот ведь… выплакала приезд в свой ЦСКА, да ещё и сидеть отказывается, хоть знает, что станет плохо. Опирается локтями о бортик, наблюдая, как катаются ее бывшие ученики, оттеняя ту самую тишину лезвиями коньков. Встал сзади, полу-обнимая, полу-придерживая. Переплетённые пальцы рук холодные, как и ее любимый лёд. «Вот и ещё одну поддержку разучили, надо же», - уткнулся носом ей в макушку. Вот так стоять и есть счастье, безмерное и, если притвориться, можно поверить, что бесконечное. И да, он тоже научился слышать и ценить эту тишину, хотя в своё время лишь посмеивался над Милой. Время пишет новые истории, за которыми он наблюдает, неизменно стоя за бортиком или под трибунами. Эта его привычка стоять поначалу вызывает недоумение коллег и тренеров, а потом все смиряются с причудой начальства. И только Лена грустно, понимающе улыбается и чуть заметно качает головой.     *** Примечание  Просто просвещается Александру Георгиевичу и Людмиле  Алексеевне. Первый диалог описывали в разных вариантах и сам Александр Георгиевич в своих интервью, и Людмила Алексеевна в «Монологе после аплодисментов», и в той книге она как раз говорила про тишину льда, если получится, прочтите, не пожалеете.  Не планировали писать ничего, но после прошлого четверга мысли душили и нужен был катарсис.