Сорт вереска

      — Минуем демонстрацию ваших блестящих знаний тонкостей этикета, мисс Грейнджер. Присядьте.       Строгий женский голос не предусматривал ни малейшей возможности сопротивления. Расправив холодными, влажными от пота ладонями складки тяжелого шерстяного платья темно-синего цвета, Гермиона слегка нахмурилась. Было бы весьма неуместно оставить на плотной ткани юбки хоть какие-то следы волнения, которые острый взгляд ее светлости обязательно приметит. В голове роилось так много непрошенных мыслей, словно все они навязчиво пытались вытеснить из разума одну, самую пугающую. Поэтому девушка постаралась удержать в центре внимания облегчение от того, что зимой не принято надевать на утренний чай шелковые наряды, на которых отчëтливо видны любые следы.       — Итак, полагаю, данный сборник окажется вам знаком.       Женщина повернулась к старинному начищенному комоду и изящным движением палочки призвала к себе в руки небольшой фолиант с потрепанной от частых прикосновений обложкой. Хоть на кожаной поверхности и не было никаких названий, девушка сразу же узнала свой альбом. Увлечение скрапбукингом находили модным все уважающие себя аристократки в брюссельском волшебном пансионе, где они с Джин провели по меньшей мере десять лет. Гермиону с ее любовью к чтению, сочинительству и изобразительному искусству это, конечно же, не обошло стороной. Мисс Грейнджер почувствовала, как холодный пот вновь покрывает озябшие ладони.       — Да, Ваша Светлость, этот дневник… принадлежит мне. — Гермиона неуверенно перевела глаза на женщину, взгляд которой, к неожиданности, не выражал гнева. Скорее раздражение от неосведомленности и невозможности без вмешательства посторонних разузнать интересующий секрет. Споро сместив взгляд на обложку, девушка прерывисто вдохнула.       — Примите мои извинения, мой… отъезд был… столь поспешным… из-за всех событий… что я…       — Мисс Грейнджер, довольно неуместных оправданий. Я знаю, как ваш личный дневник оказался в моем доме. Подтверждение этих знаний мне ни к чему, — женщина резко оборвала Гермиону и, плавно развернувшись, устроилась в кресле подле нее, положив книгу на небольшой столик. К удивлению, вместо ещё большего стыда девушка почувствовала облегчение. Ей на миг показалось, что женщина отнеслась к ней с рассудительным пониманием, какое присуще людям лишь высокого воспитания. Впрочем, всё ещё не оставляло предчувствие, что это лишь отсрочит её дальнейшее унижение и стыд. Предвидение не обмануло.       — Мисс Грейнджер… Гермиона. Я искренне рассчитываю на ваше понимание и содействие в этом обременительном для меня вопросе. Не буду тянуть. Я прочла большую часть вашего дневника в тайне от вас, что совершенно не подобает обладательнице высокого титула. Думаю, вы сумеете понять, ради чего я пошла на такую сделку со своей совестью.       В голове мисс Грейнджер завертелся ураган из тревожных мыслей, попыток вспомнить, какую недальновидную и компрометирующую глупость девушка могла оставить на страницах проклятого альбома. Не осмеливаясь поднять глаза на собеседницу, Гермиона лишь кивнула, демонстрируя женщине принятие её неблагородного поступка.       — Однако, Гермиона, меня обеспокоил тот факт, что большинство записей оказались зашифрованными, скрытыми от моего любопытного разума. В этом, я полагаю, и была сущность данного увлечения — оставить послание собственной памяти, а не нежелательным зрителям. Надеюсь, вы изволите поделиться со мной столь интересующими меня подробностями о тех событиях, о коих в дневнике оставлены лишь памятные вещицы и короткие очерки.       В спокойном голосе женщины не было ни одной заискивающей нотки, однако проглядывала надежда на согласие девушки приоткрыть дверь в её сокровенные воспоминания. Гермиона едва поëжилась, вновь проведя вспотевшими ладонями по складкам юбки. Женщина мягко требовала содействия, а Гермиона слишком остро ощущала вину не только за свою импульсивную забывчивость, но и за все события дней, проведëнных в этом доме.       — Я не имею права требовать, но всё же искренне прошу вашей помощи. — Спокойный голос становился жёстче, от чего волшебница почувствовала себя так, будто атланты, всë это время сдерживающие небо, на секунду отвлеклись и опустили всю его тяжесть ей на плечи. — Я также прибегну к помощи вам. Я знаю, что вы не меньше моего желаете истины. Итак, у вас есть стежки, недостающие в моей вышивке, а я подчас располагаю нотным станом, без которого ваша чудесная композиция звучит не столь прекрасно, как могла бы. В благодарность за вашу неоценимую помощь я могла бы приоткрыть завесу тайны, кружащую над вашими угрюмыми мыслями.       Прокрутив ещё раз в голове слова женщины, волшебница наконец собралась. Где-то в глубине души роем острокрылых бабочек закружилось омрачëнное трауром восторженное возбуждение. Многие дни перемалывания себя жерновами мыслей требовали новых деталей неразрешённой головоломки, а теперь аристократка предлагала что-то стоящее. Она была непременно умна. Её Светлость полагала, что за важную информацию для неё, должна была выложить на стол нечто не менее важное для Гермионы. И у аристократки явно был туз в рукаве.       — Ваша Светлость, простите меня за столь дерзкий вопрос, но что конкретно вы можете предложить мне, когда я уже смирилась с утратой? — Гермиона наконец посмотрела в изучающие её глаза, приказав себе не отнимать взгляда, дабы не показаться слабой личностью, которой легко манипулировать в собственных корыстных целях.       На лице женщины мгновением люмоса загорелась довольная улыбка. Гермиона почувствовала себя обнажëнной перед её внезапно расслабившимся лицом. Девушка осознала, что оплошала, заглотив наживку скорее, чем самая недальновидная рыба в пруду. Женщина восприняла её непродуманный вопрос как толчок к собственной победе. Первый закон торга: если торговец продолжает диалог, значит он заинтересован в продаже своего товара и согласен на цену, которую ему предлагают. Даже если на словах ещё противится.       — О, моя дорогая, эти дни, полные событий, каких давно не видывало наше поместье, позволили мне достаточно полно изучить Вашу страстную натуру. Вам не удастся ввести меня в заблуждение. — Женщина горделиво откинулась на кресле, закинув ногу на ногу, и длинным средним пальцем, обрученным в тёмный изумрудный перстень, погладила обложку дневника. — Но мне определённо нравится, что вы видите ту же взаимную выгоду, что вижу и я. Достаточно игр. Мне на сохранение оставлено кое-что важное. То, что, спешу заверить, закроет множественные прорехи в ваших размышлениях. Вы получите это, как только ответите на пару моих вопросов, касающихся событий, описанных вами вот здесь.       Гермиона отрывисто кивнула, решительно взяв со столика свой дневник. Она действительно нуждалась хоть в какой-то информации, а эта женщина всем своим видом давала понять, что располагает всем необходимым.       Плотная обложка едва заскрипела в руках юной леди. Аристократка, неслышно дыша, плавно поднялась с кресла и подошла к Гермионе, с интересом и предвкушением глядя на фолиант в её аккуратных руках. Пальцы коснулись первой страницы, на которой каллиграфическим почерком была выведена надпись на латинском языке. «Meus requiem».       Название, вдохновлëнное предсмертным произведением Вольфганга Амадеуса Моцарта, оставившего неизгладимый след не только в мировом композиторском искусстве, но и в душе девушки. В момент, когда Гермиона впервые смотрела на первый девственно чистый лист перед собой, испытывая трепет перед начинанием чего-то нового и неизведанного, она сочла довольно увлекательной идею о том, что очерки её дневника составят её собственный реквием. Прохладная рука коснулась горячего от не проходившего волнения запястья Гермионы, как бы направляя её листать дальше.       — Я полагаю, что особую ценность для меня будут представлять отнюдь не ровные страницы, заполненные вами в годы вашего обучения. Я заинтересована лишь измятыми страницами, которые, на мой взгляд, перечитывались вами много раз, когда Вы сами не имели способности уложить все произошедшие события в голове. — Женщина, не сводя прозорливого взгляда с лица Гермионы, сдержанно ухмыльнулась, уловив на её лице вспыхнувший румянец. — Смею предположить, что вы так же, как и я недавно, на протяжении многочисленных дней пытались выяснить, когда конкретно все началось в вашей жизни. Посему я предлагаю вам начать с той страницы, на которой вы впервые уловили в себе некие… изменения.       Гермиона на секунду задумалась, перелистывая в голове эпизоды своей жизни, как страницы альбома, которые всë ещё бездумно перебирала. Её Светлость была права, и слова об отправной точке сразу же выплеснулись в разум молодой волшебницы яркой картинкой.       — Ваша Светлость, я начну немного раньше, если вы позволите. — Гермиона не одну ночь пыталась проанализировать собственные записи и воспоминания, поэтому четко знала, в какой момент всë стало меняться. Хоть её Светлость и не уточняла, что конкретно её интересует, молодая волшебница предполагала, какой из эпизодов жизни ей особенно интересен.       — Раньше чего, моя дорогая? — Аристократка сделала изящный взмах палочкой и невербальной магией, на которую были способны практически все потомки великого рода, призвала к себе невысокую скамью, которая позволила ей устроиться рядом с Гермионой, видя не только её лицо, но и страницы фолианта.       — Раньше того… момента, когда я… «уловила изменения», как вы выразились.       — Как посчитаете необходимым, мисс Грейнджер.       Повинуясь отлично усвоенному этикету поведения на литературных вечерах, — хоть это и не было литературным вечером, однако ничего иное из сводов правил под обстановку не подходило, — Гермиона аккуратно перелистнула страницы до выписанной роковой пометки наверху.       Весна. 1884 г.       Год, когда всë начало меняться со скоростью колеса повозки, несущейся вниз с высокого холма по ухабистой дороге.       Едва желтоватая по краям страница содержала в себе, помимо даты, колдографию, на которой были изображены скромно улыбающиеся благородные юные волшебницы, а также приглашение на французском языке, оповещающее о вручении сертификатов об окончании обучения, и короткую надпись:       Где любят нас — лишь там очаг родимый.       — О, неужели во времена вашего пансиона вы увлекались чтением Байрона, Гермиона? Данный автор весьма непопулярен у девиц вашего возраста и происхождения. Вы удивляете с первых мгновений. Ваш глубинный портрет в моëм разуме складывается вполне чётко, что вынуждает меня понять многие вещи.       — То же могу отметить и насчëт вас, Ваша Светлость.       Женщина довольно улыбнулась, по-лисьи прищурив светлые глаза, тут же скользнув ими обратно на страницу дневника.

***

      Брюссель, Бельгия. 1884 год. Май.       Веснушчатая девушка с рассыпанными по плечам золотисто-рыжими кудрями толкнула плечом задумчивую брюнетку, в предвкушении и некотором иррациональном волнении поправлявшую неплотный корсет василькового цвета. Просторная некогда обжитая общая спальня была залита утренним теплым светом, что казалось новинкой после долгих месяцев зимы, когда девушки покидали комнату до восхода солнца, а возвращались, когда было уже затемно. Четыре из семи кроватей уже были лишены постельного белья и матрасов, от чего их голые металлические каркасы напоминали сожжённые бомбардой скелеты некогда цветущих деревьев. Возле трёх других кроватей громоздились сундуки и коробки: какие-то из них уже были готовы к перевозке, а другие всë ещё обнажали перед зрителями своё нутро. Если постель брюнетки уже выглядела прилично, а вещи были достойно уложены в ящики, то на кровати рыжей царил не меньший хаос, чем в её сумасбродной голове.       — Arrêtе, Джинни, c’est assez! — Её взгляд едва смягчился от беззаботной улыбки, но тут же стал по-учительски строгим. — Лучше направь свою безумную энергию на наведение порядка на голове! И давай, скорее укладывай свою одежду. Нас уже ждут на станции. Будет совершенно неловко, если из-за нас с тобой им придётся задержать отправление.       Рыжая застыла на мгновение, решая стоит ли ей надуть губы в притворной обиде на подругу или в шутку разозлиться, упомянув свой высокий статус по рождению, однако вместо этого она вдруг залилась звонким смехом, заражая им Гермиону. Джиневра, давясь приступом хохота, который вырывался из неë такими неприличными звуками, что, казалось даже стены спальни поëжились от неожиданности, сновала от одного кроватного скелета к другому, ловко лавируя между сундуками и косыми стопками из книг и пергаментов. Джинни, натуру которой здесь всегда пытались ограничить строгими взглядами, целомудренными нарядами и суровыми наказаниями, наконец почувствовала себя свободной, будто зверёнок, месяц просидевший в узком вольере, выпущенный в бескрайнее поле. Скрывая тонкие морщинки в уголках глаз, Гермиона, наклонив голову вниз, с одобрительной улыбкой исподлобья наблюдала за девушкой, искренне перенимая это чувство беззаботного ликования. Привитое годами в пансионе чувство стыда накатывало где-то в районе желудка, однако именно в этот момент Гермиона не желала ему подчиняться. Повинуясь эмоциональному порыву, брюнетка рывком перевернула один из ящиков, на котором покоилась груда смятой парадной одежды, чем привлекла внимание хохочущей бестии. Дорогие ткани неуклюже распластались по начищенному полу.       — Джин, если ты не начнëшь сборы прямо сейчас, я клянусь, что расщеплю твое выпускное платье делетриусом! — Волшебница угрожающе направила длинную тонкую палочку на вещи Джиневры, от чего девушка театрально замахала руками, отговаривая сестру от её импульсивного плана.       — Гермиона! Это жестоко даже для наказания за смертные грехи! Если матушка не увидит воочию мой выпускной наряд, то точно не поверит в моё триумфальное освобождение из этой мучительной темницы знаний! — Рыжеволосая парой подпрыгивающих шагов достигла Гермионы и схватила ту обеими кистями за локоть, повиснув на сестре, как вьюн на старой иве. Сделав голос настолько слезливым, насколько это возможно, Джиневра устремила распахнутые в мольбе глаза на девушку. — Je t’en prie, ma chère! Я не заслужила ещё десять лет издевательств над моими умственными способностями и талантами!       — Назовëшь пансион так при матушке, и боюсь, что мы обе падëм под натиском её праведного гнева. — Гермиона, сузив глаза в порицании, тряхнула рукой, высвобождаясь из плена подруги. Отступив на пару шагов в сторону, темноволосая волшебница подняла в воздух указательный палец, самодовольно закрыла глаза и приготовилась к оглашению своей поучительной речи. — Помни её слова, мисс Джиневра Уизли: учение — свет, а неучение…       — А неучение — счастливая и спокойная жизнь в неведении высокоинтеллектуальных проблем аристократического волшебного общества. — Словно шкодливый ребёнок, Джинни закатила глаза и недовольно взмахнула руками, от чего часть пергаментов и лёгких тканей вокруг взлетели в воздух, подчиняясь всплеску интуитивной магии юной волшебницы.       Ловко подхватив пикирующий речной чайкой билет на поезд, Гермиона покрутила им перед лицом рыжеволосой. Та, в свою очередь, сначала нахмурила веснушчатый нос, а потом вымученно вздохнула и села на ближайшую кровать.       — D’accord, ведьма. Ты одержала унизительную победу. Я снисходительно прошу тебя заплести мне волосы, — Джиневра сложила руки на груди и гордо отвернулась, подставляя пышные кудри умелым пальцам Гермионы. Не скрывая язвительной ухмылки, девушка отложила билет и приготовилась к сооружению самой скромной причëски из всех возможных, такой, чтобы Джинни она показалась невероятно скучной и до противности сдержанной.

***

      Умиротворённый шëпот колëс паровоза, заглушëнный незначительным заклинанием, которым обычно пользовались наставницы в библиотеках Бельгийского пансиона для юных высокородных волшебниц, нежно подталкивал к размышлениям. Гермиона, подперев кулаком подбородок, не концентрируя ни на чëм внимания, глядела в окно на бескрайние поля. Вот-вот пейзаж сменит волшебная дымка подводного тоннеля в Ла-Манше, а потом вдалеке появится родная Англия, покинутая девушками много лет назад ради престижной альма-матер. Внутри сновал щекотливый ветерок предвкушения и едва уловимого страха. Что изменилось в мудрой закопченной фабриками Англии за это время? Каковы порядки в стране, отличаются ли они от того, что видела Гермиона в Бельгии? Цветут ли поля вокруг родного поместья? Сколько морщин приобрело доброе лицо отца? Все также непоколебима строгость во внимательных глазах матушки? Изменились ли до неузнаваемости мальчики? На сколько дюймов они теперь обгоняют по росту их с Джинни?       Дабы отвлечься от накатывающей волнами дремоты, Гермиона поднялась, по привычке разгладив ладонью изысканное французское дорожное платье, и взмахом палочки выудила из ящика книгу. Сборник пролетел так низко, что едва не задел мирно спящую на сидении Джиневру. Тонкий золотистый локон, не подчиняющийся ровному строю плетения, покачиваясь от дыхания, так и норовил залезть в приоткрывшиеся губы девушки. И всë-таки, как не пытайся сделать из этой рыжей бестии порядочную чопорную аристократку, вся она до кончиков волос пропитана неукротимой бунтарской энергией, совладать с которой, кажется, не удастся никому.       Книга в толстой кожаной обложке приятно холодила ладони. Байрон — не лучшее чтиво для того, чтобы отогнать негу сна, но интуитивное желание погрузиться именно в его изречения побудило Гермиону выбрать именно этот фолиант.       За окном лëгкая магическая дымка, окутывающая окно, скрыла воды Ла-Манша, сквозь которые нёсся заколдованный паровоз. Пара часов пролетела как один миг. Такое нередко случалось с мисс Грейнджер. Как только рук волшебницы касалась книга, её мысли, как мельчайшие капли росы в чёрную утреннюю землю, мгновенно впитывались в чернильные строчки, заставляя время бежать со скоростью невидимых диких фестралов. Вдруг одна фраза заставила Гермиону прекратить свой стремительный побег от собственных тревожных раздумий о возвращении.       Где любят нас — лишь там очаг родимый.       Как это порой случается, нам удаëтся встретить в книгах свои мысли, которые неуправляемым роем крутились в голове, но так и не сумели облачиться в словесную форму. Именно поэтому писатели становятся для читателей чистыми гениями, магами, читающими мысли людей, с которыми они никогда не виделись и не должны были увидеться нигде, кроме как на страницах книг. Ведь только они сделали то, что не удавалось никому другому: до удивительного простыми и даже банальными словами выразить то, что читатели не смогли собрать в единое умозаключение.       В какую форму не было бы облачено то, что ожидало Гермиону в конце этой пыльной железной дороги, там находился дом.       Дом, полный любящих людей, с нетерпением переминающихся с ноги на ногу на людной станции в ожидании двух юных волшебниц.

***

      — Allez, allez, Джинни, reveille-toi, chèrie! — Гермиона суетливо погладила рыжеволосую по плечу, от чего та, поморщившись, открыла глаза. Затуманенный дремотой взгляд задавал неосознанный вопрос, и Гермиона спокойно пояснила своё вероломное вторжение в сон мисс Уизли. — Через полчаса мы прибываем в Лондон. Взгляни в окно. Уже видны окраины.       Девушка пару раз сомкнула и разомкнула непослушные веки и, потянувшись, встала, рукой одергивая подол платья. Гермиона, с лёгкой улыбкой наблюдая за сестрой, завязала ленты капора на шее, а после, следуя за Джинни, приблизилась к окну.       Высокие грузные трубы фабрик выныривали из густого смога в немом приветствии.

***

      — Джинни! Гермиона!       Из-за спин толпящихся на станции людей, выскочили два высоких парня, чьи волосы такого же цвета, как у Джиневры, в озорном всплеске торчали из-под одинаковых мягких темно-серых шляп. Девушки, стоящие возле железной грузовой тележки с сундуками, синхронно обернулись, услышав свои имена. Гермиона прищурила глаза, чтобы рассмотреть приближающихся мужчин, которых едва узнавала — настолько они изменились. Однако, сомнений не было. Их пружинистые шаги и небрежно расстëгнутые лёгкие пальто отчётливо восклицали: это Фред и Джордж.       Не успела Гермиона взмахнуть палочкой, чтобы багажная тележка покатилась вслед за ней в сторону братьев, как Джинни, взвизгнув от нетерпения, приподняв полы юбки одной рукой и придерживая капор на волосах другой, со всех ног понеслась навстречу юношам. Оцепеневшая от неожиданности брюнетка нахмурила брови, наблюдая за тем, как джентльмены вокруг неодобрительно качают головой, а леди недовольно причмокивают на столь яркое проявление чувств. Впрочем, Джинни было всë равно.       Гермиона ещё не раз поймает себя на мысли, насколько по-доброму завидует ей, ведь не может позволить себе забыть ни на минуту о том, насколько важно придерживаться этикета и соответствовать требованиям даже совершенно незнакомых людей.       — Дорогая Гермиона! Наша долгожданная девочка! — Откуда-то сбоку раздался мягкий тёплый голос миссис Уизли. Первое, что отметила для себя Гермиона: в голосе приëмной матери начала проявляться нотка хрипотцы, которая присуща людям почтенного возраста. От этой мысли по щекам пробежали мурашки. — Как мы рады видеть вас после столь долгой разлуки!       Молли мягко приобняла Гермиону за плечи, попутно разглядывая её с головы до носков туфель. В глазах матушки не было ни намека на строгость, только ощущение, будто всë наконец встаёт на свои места.       — Приветствую, доченька. — Привычно добродушная отеческая улыбка мистера Уизли, его ласковая рука на её предплечье. Чувство дома продолжало приятной волной растекаться по всей душе волшебницы, прогоняя остатки волнения. — Как прошла дорога?       Не успела Гермиона заверить мистера Уизли в том, что усталость — не значительный повод для родительской тревоги, как миссис Уизли совершенно другим голосом воскликнула, переведя взгляд в сторону приближающихся близнецов и Джинни:       — А вот и моя хулиганка! Негодница! Хотела бы я сказать тебе, что соскучилась, однако жалобы на тебя от главной наставницы не давали мне тосковать до самого выпуска!       Вот теперь всë точно вернулось на круги своя. Грейнджер усмехнулась, глядя на то, как корпулентная женщина треплет свою непослушную дочь за плечи, на что та неразборчиво бубнит матери слова любви и просьбы перестать обращаться с ней, как с маленькой девочкой.       — Добро пожаловать, Герми, — Из-за спины мистера Уизли показался Рон. Он в понятном для Гермионы смущении притупил взгляд, от чего начищенный цилиндр едва не соскользнул по золотистой приглаженной чёлке прямо на глаза. Уведя руки за спину, он еле слышно прокашлялся, скрывая за этим жестом свою неуверенную хрипотцу в голосе. Волшебница скромно улыбнулась и произнесла сдержанные слова приветствия.       Пока матушка продолжала выпытывать подробности недавнего путешествия, Гермиона, преисполненная противоречивыми чувствами, рассматривала чëрный паровоз, пускающий густые клубы дыма, людей в причудливых одеяниях, непохожих на то, что носили в Бельгии, о чем-то беседующих близнецов и родителей. Единственный, с кого взгляд упрямо соскакивал, стоял перед ней и ожидал хоть какой-нибудь попытки девушки занять неудобное молчание, тонувшее в звуках железнодорожной станции.       Толпа хаотично шумела, что дарило всем присутствующим желание скорее двинуться прочь. Отметив, что все готовы к отбытию, Гермиона направилась в сторону выхода с платформы, маня за собой свою рыжеволосую семью. Пора выбираться из плена долгожданной встречи.       Рональд Уизли, пожалуй, изменился больше всех. Перед Грейнджер был не её брат, а совершенно другой, незнакомый доселе юноша. Гермиона запомнила его низкорослым коренастым невзрачным мальчишкой, который часто старался ухватить хотя бы толику внимания более ярких и харизматичных братьев и сестры, любил в одиночестве бегать по Йоркширским угодьям, гоняя кожаный мяч, и выпрашивать у отца метлу для обучения полётам. Но сейчас он сильно изменился: догнал по росту своих старших братьев, возмужал, его плечи стали широкими, руки — сильными, голос — по-мужски низким, черты лица — волевыми и массивными.       Однако это всë ещё был тот самый Рон, который стеснялся своей неуклюжести и боялся первым завести разговор, что Гермиона уловила в срывающемся голосе, с трудом произнесшим заранее заготовленную фразу.

***

      Небольшое, но уютное поместье Уизли в черте волшебного Лондона встретило прибывших тёплым потрескиванием поленьев в камине. Этот дом, хоть и был незнаком девушке, так как мистер Уизли предпочитал не брать детей с собой в деловые поездки, однако казался чем-то родным. Тяжёлые пыльные портьеры, картины, изображавшие деревенские пейзажи и провинциальные натюрморты, простая мебель, которую другие лорды сочли бы полной безвкусицей и устаревшим хламом, будто бы воплощали весь характер почтенного барона Уизли, непривыкшего к помпезности дворцов и пышности убранства богатых поместий. Ощущение спокойствия маленькой йоркширской деревни витало в воздухе, от чего присутствие дышащего фабричным дымом современного Лондона за окном блекло в памяти, рождая ностальгию по детству, когда маленькая Гермиона вместе с братьями и сестрой резвились на цветастых полях Йоркшира.       Вскоре после небольшого отдыха, Гермиона, облачившись в более простое домашнее платье из мягкой шерсти, чтобы не простыть от промозглого весеннего лондонского сквозняка, спустилась в общую гостиную, где возле камина уже сидели мистер Уизли и Рон.       Артур в тёплом зелёном халате, накинутым на домашний костюм, с задумчивым видом листал газету, с упоением вчитываясь в каждый заголовок. Рональд пил чай и завороженно смотрел на пылающие в камине языки волшебного пламени. Услышав шаги Гермионы по потёртым деревянным ступеням, Рон подскочил, едва не выронив из рук резную чашечку, выглядевшую абсолютно гротескно в его крупных ладонях. Поставив её на чайный столик, юноша выпрямился, встречая Гермиону будто часовой Вестминстерского замка английскую королеву, почтившую обитель королей своим благородным присутствием.       — Добрый вечер. — Гермиона растянула губы в вежливой улыбке. Больше всего она не любила ситуации, когда при всей живости своего разума она не могла решить, как стоит себя вести, и когда, как ей казалось, она выглядела неловко и зажато в глазах окружающих. — Рapa, Рон. Приятного чаепития и… газеточтения!       — Премного благодарен, доченька! — Мистер Уизли зашёлся смехом, сродни хохоту Джинни, когда та напрочь забывала о том, как себя должны вести воспитанные леди. Гермиона немного расслабилась от того, что её шутка показалась приёмному отцу остроумной, и улыбнулась искренне, не натянуто, как минутами ранее. — Однако прошу меня извинить, мне надо найти Молли и остальных детей. Никуда не уходите, я попрошу эльфов накрыть на стол. У меня есть многообещающие новости для всех нас!       После этих слов барон с характерным старческим звуком встал, отложил газету на кресло, предварительно загнув кончик на той странице, на которой остановил чтение, и спешно покинул залу, оставив Гермиону наедине с Роном, который, казалось, старался даже не дышать, чтобы не показаться сестре глупым. Эта мысль о презабавном совпадении их ощущений заставила девушку тихо хихикнуть, от чего Рон округлил глаза, пытаясь осознать, над чем…или кем? смеётся Гермиона.       — Герм… Миона.? Кхм… Не хочешь чаю? — Рональд неуклюже потянулся к собственной чашке, предлагая девушке выпить из неё. И только после сказанного осознав глупость своего поступка, он резко отдёрнул руку и завёл её за голову, стараясь не смотреть на эмоции, возникающие на лице сестры. — Прости…наверное.       От этого абсурдного порыва Гермиона звонко рассмеялась. Вот теперь это был тот самый прежний Рон. Вместе со смехом, казалось, брюнетку покинуло всё предшествующее напряжение и смущение. Рональд, поглаживая свой затылок тоже улыбнулся, но скорее виновато, чем радостно. На его лбу проступили блестящие в свете огня капельки пота.       — Рональд Уизли! — сквозь смех попыталась произнести Гермиона, прикрыв пальцами губы. — Это было самое абсурдное предложение за все мои последние десять лет!       Увидев растерянные глаза юноши, Гермиона поддалась внезапному рвению и обняла его. Плечи рыжего напряглись так, что, будь он сейчас на одной из лондонских площадей, зеваки приняли бы его за удивительно реалистичную статую неизвестного, но крайне талантливого скульптора. Прошептав в замершее плечо «успокой сердце, это всего лишь я», Гермиона ещё сильнее прижалась к нему, потрепав пальцами его приглаженную, слегка влажную шевелюру. На небольшом отрезке шеи, чуть выше воротника сероватой льняной рубашки, Гермиона приметила стройный ряд возникших от её слов мурашек.       Первым признаком жизнедеятельности молодого волшебника был его глубокий вздох. На секунду сцепив руки на спине Гермионы и тут же разжав, Рон отступил от неё и измученно схватился за голову, согнувшись чуть ли не пополам.       — Какой же я дурак… Как только мог додуматься предложить тебе свою чашку? — Он постучал себе сжатым кулаком по голове и, закрыв лицо руками, сквозь пальцы взглянул на девушку. — Насколько низко я пал в твоих глазах?       — Хм, если оценивать по десятибалльной шкале. — Гермиона, не отводя взгляда от брата, как можно более раскованно упала на диван напротив юноши. Лукавая улыбка не сходила с её губ. Как бы волшебница по привычке не старалась вернуть правильное слегка отстранённое выражение лица, в подобной ситуации со смехом могли бы справиться только настоящие актрисы. А Гермиона вовсе не была актрисой, всего лишь талантливой ведьмой, как её величали наставницы в пансионе. — Хотя нет. Если оценивать по шкале от королевы Виктории до моего согласия выпить твоего чаю…       Грейнджер, убедившись, что кроме Рона в гостиной всё ещё никого нет, под тихий удивлённый вздох волшебника схватила со стола чашечку и сделала маленький глоток, вперив свой насмешливый взгляд прямо в рассыпанные по лицу веснушки друга.       К её несказанной радости, этот поступок заставил Рональда заразительно рассмеяться и неуклюже приземлиться рядом с ней. От веса молодого человека мягкая обивка дивана просела настольно, что Гермиона едва не расплескала чай себе на колени.       Разносящийся по комнате беззаботный смех вернул Гермиону и Рона в прошлое, когда их ещё не разделяли годы обучения Гермионы в пансионе. Повинуясь уютности мгновения, молодой Уизли бережно забрал из рук наблюдавшей за ним волшебницы чашку, поставил её на чайный столик и аккуратно обнял сестру, положив её голову себе на плечо. Сдув от своего лица выбившуюся из её прически прядку, Рон тихо произнёс:       — Я правда очень ждал твоего возвращения.       Минутная лишённая неловкости пауза.       Гермиона положила одну руку на локоть брата, стараясь дышать как можно тише, дабы не спугнуть момент такой родственной близости, какой девушке не хватало все эти годы.       — Спасибо, что осталась такой же, как я тебя помнил всё это время.

***

      За столом семейства Уизли как всегда не смолкал шум. Фред и Джордж, невежливо перебивая друг друга, рассказывали Рону об увлекательных разработках в волшебном мире, а Джинни и Гермиона делились с миссис Уизли воспоминаниями об учёбе в Бельгии, попутно рассматривая сделанные на вручении дипломов колдографии. Мистер Уизли с расслабленной улыбкой наблюдал за своей семьёй, гордясь каждым, кто находился за столом. Он выглядел таким спокойным и одухотворённым, будто наконец достиг того, к чему всегда стремился.       А он действительно достиг самой главной своей ценности: счастливой семьи за одним столом.       — Минуту внимания, дорогие мои дети, Молли. — Он поднялся со стула и запустил руку во внутренний карман пиджака, чем привлёк внимание всех Уизли. Даже Фред и Джордж замолчали, прислушавшись к отцу. Миссис Уизли, несомненно знающая о том, что собирается сообщить её горячо любимый супруг, хитро ухмыльнулась, устремив взгляд на Джинни.       — Итак, на днях мне пришло письмо от самой Её Величества Виктории. Глашатай Вестминстерского замка сообщает главе Йоркширской шерстяной фабрики, уважаемому барону Артуру Уизли, что через два месяца, третьего августа сего года в Букингемском дворце состоится бал дебютанток. Её Величество желает, чтобы Джиневра и Гермиона были представлены высшему свету, как дочери высоких чинов страны. — Барон оторвал сосредоточенный взгляд от письма и замер, выискивая глазами эмоции на лицах своих детей. Удовлетворённый удивлением и зарождающимся восторгом Джинни, он продолжил менее торжественным и более отцовским будничным тоном. — Понимаю ваше предвкушение, но! Перед отъездом в Йоркшир и подготовкой к этому событию, ровно через неделю мы должны присутствовать в салоне Мадам Забини на вечере в честь герцога Малфоя, вернувшегося в Лондон с государственной миссии. Не спеши оглашать нам всем свой неописуемый восторг, Джинни. То, что я скажу далее, тебе не придётся по вкусу.