Спасительное тепло твоей ладони

Здесь пусто. Прошло всего две недели с того момента, как Кэйа последний раз посещал свой кабинет. Он упорно здесь трудился в свои «последние дни», пытаясь сделать как можно больше, чтобы его смерть не вызвала новых проблем в ордене. Наполовину пусты полки больших шкафов. Он раздал любимые книги, которые покупал в своих длительных командировках в другие страны, чтобы скоротать одинокие вечера и думать о сюжете книги и жизнях героев, а не о плачевном сюжете своей жизни. Может, и о нëм когда-то напишут книгу? Что за история это будет? Какого жанра? А главное — что будет на последней странице? На столе нет привычного и удобного ему беспорядка. Некомфортно, слишком чисто. Если Ноэлль прибирается в его кабинете, Альберих потом долго ничего не может найти, хотя, казалось бы, всë было возвращено на свои места. Странно ли это? Наверное, да. На стене висел меч. Остро заточенное лезвие поблескивало в свете утреннего солнца. Казалось, что на нëм отпечатались все миссии, командировки, все поражённые противники. Но меч блестел, словно его выковали несколько дней назад. Кэйа протянул к нему руку. Бережно снял со стены. Рукоять, как родная, легла в ладонь. Ещë бы: этот меч был ему верным и даже единственным другом все последние четыре года. А предыдущий меч... не выдержал удара клеймора, охваченного пламенем. Что-то его останавливало. Шептало, что тренироваться он не сможет. Да и бессмысленно это, всë равно на службу не вернут. Но разве Кэйа делал что-то плохое? Он просто заберёт свою вещь из кабинета. А что он сделает с ней дальше — никого уже не волнует. Его тоже. Альберих вздохнул и прикрыл глаза, откинув голову назад. На пробу взмахнул мечом, словно что-то вспоминая. Прокрутил в руке. Ничего сложного, но это пока. Очень уж активный у него обычный способ ведения боя. Тренироваться придётся долго. Особенно после увиденного в зеркале этой ночью. Всего через минуту позади тихо закрылись двери штаба. Жар лучей ударил в лицо. На небе много мелких облаков, но солнце как будто огибало их, танцевало между. Он занесёт меч в квартиру, а потом... а что потом? Куда он пойдёт? Пойдёт искать Барбару и Альбедо? Нет уж. Кэйа больше не хотел их беспокоить, он и так принёс им достаточно проблем. Стоит начать с какого-то завтрака, ибо голод в более чем сутки вновь давал о себе знать. Мондштадцы оглядывались на Кэйю, провожали его взглядом. Кто-то улыбался, радуясь, что он возвратился в город. Кто-то с презрением, ведь образ сильного капитана навсегда исчез. Кто-то с такой жалостью, что почти что слëзы на глаза наворачивались. Но никто не мог подойти и спросить, как он себя чувствует. Зато когда-нибудь потом они будут ночью пьяные в таверне изливать ему душу, будут получать действительно полезный совет, благодарить, но помочь ему никто даже не попытается. Может, он просто не заслуживает этой помощи? Но тогда что он должен сделать, чтобы её заслужить? Почему-то ему казалось, что пока он шёл к своему дому, ему в спину кто-то определённо ткнул пальцем. И не важно, что в этом правды не было. В его жизни и так слишком мало правды, ведь она ранит. Ложь во благо. Этим Кэйа руководствовался на протяжении всей жизни. Но было что-то, что вечно цепляло душу и заставляло вновь об этом думать. Можно врать другим, но получится ли врать себе? Ведь изнутри вечно будет грызть осознание того, что вся жизнь — это грязная ложь. Наверное, он действительно какой-то неправильный и поломанный, раз не умеет быть честным хотя бы с самим собой. Глаз Бога покоился на столе в прихожей. Деревянная поверхность покрылась ледяными узорами. Оружие Кэйе обычно нужно и не было. Он мог одним взмахом руки, одной мыслью создать себе ледяной клинок, которым он сражался в разы лучше, ведь он был создан им самим, а потому Альберих лучше всех знал, как с ним обращаться. В конце битвы оружие таяло в руке, ничего за собой не оставляя. Обычный меч всë равно всегда был при нём — на всякий случай. Мало ли, вдруг хиличурл блестящий камень с пояса сорвëт... Он вытянул руку вперёд. Мысленно представил меч изо льда в ней. В другую руку взял смертельно холодный глаз Бога. И ничего не произошло. Альберих напрягся, применил усилие, вновь пытался создать оружие в своей руке. Ничего. Ни единой снежинки не появилось. Кэйа шёпотом выругался, вновь почувствовав ненавистную тяжесть в ногах и слабость по всему телу. Эти ощущения были столь частыми и навязчивыми, что казалось, что Кэйе суждено все оставшиеся дни коротать лишь в их компании. Проще в петлю влезть. Надолго дома решил не задерживаться. Того и гляди свалится на пол, как тогда... А что такое «дом»? Это здание? Место, где живёшь, чувствуешь себя в безопасности, где ты защищён от жизненных напастей четырьмя стенами? Может быть, это чувство? Чувство, что всë так, как должно быть, что всë вокруг — правильно, а в груди приятным теплом разливается уют? Может быть, «домом» могут быть даже люди, рядом с которыми комфортно и весело, с которыми можно поговорить обо всëм, делясь впечатлениями прошедшего дня, попивая горячий чай из кружки, иногда смеясь, а иногда — даже плача, но ничего не поменяется, будет по-прежнему невероятно хорошо? Был ли Кэйа «дома» хоть когда-то в этой жизни? Альберих направлялся в «Хороший охотник». Городские патрульные отдавали честь при встрече, перед этим вздрогнув. Он остановился. Поднял голову, пытаясь разглядеть небо. Щурил глаз от яркого света. Небо всегда невероятно красиво, пусть иногда смотреть больно. Глубина его затягивает, это бездна, которую взглядом можно сверлить до бесконечности. Это и притягивает. Снова в голову стали мерзкими скользкими червями заползать ненужные мысли о прошлом и будущем. Чем жил Кэйа? Что такое — жить настоящим? Он жил прошлым, прекрасно понимая, что там и остаëтся, что раз за разом проживает весь кошмар заново. А когда глядел в будущее — видел лишь мглу, что вытягивала из него все силы и снова откидывала в прошлое. Он прикрыл глаза. Вовсе ушёл в себя. Прямо посреди улицы, о чëм потом пожалеет. Если возвращаться в совсем далëкие годы... что бы сказал взрослый Кэйа, будь у него возможность поговорить с маленьким собой? Сдерживая слëзы, он бы сжал худые плечи в руках и прошептал одно: «Молчи». «Молчи о том, что тебе нужно. Молчи о тайне, что в себе несёшь. Молчи обо всëм, что делает тебя уязвимым в чужих глазах». Но нет ничего громче его молчания о многом. Но верны ли эти слова? Альберих снова врал самому себе о том, что нести всю ношу на своих уставших и дрожащих от невыносимой боли плечах — легче. Сознание понеслось по облакам, по измерениям, по временам. Казалось, что вся жизнь снова перед глазами пролетала. Оставленные в хаосе руины сменялись ураганом, потом появлялись вспышки алого, как свежая кровь, пламени, а затем дождь, что это пламя потушил. Всë растворилось, потерялось в кромешной тьме. И в глазах почему-то появилось неприятное тепло. Кто-то дëрнул Кэйю за руку. Потом ещё раз, ещё и ещё, всë сильнее и настойчивее. Он посмотрел вниз, тут же вздрогнув. Кли прыгала на месте, дëргая его за рукав. Девочка с удивлением и тенью испуга вгляделась в его лицо. — Кэйа, Кэйа, Кэйа! — снова и снова звала она его, даже непонятно, сколько раз до этого она прокричала его имя, пытаясь вытянуть его из размышлений. — Привет, — заулыбался Альберих и опустился на колено, чтобы оказаться чуть ближе. Он погладил её по голове, за козырёк поправив шапочку. В ту же секунду Кэйа увидел что-то странное в наивных детских глазах. Грусть? С чего вдруг загрустила вечно весёлая девочка? — Братик Альбедо сказал, что ты плохо себя чувствуешь... — Кли опустила взгляд. — Нет, Кли, что ты! Всë хорошо! — ещё шире улыбался Кэйа, пытаясь её успокоить. В мыслях ругался и злился на самого себя, что втянул в это всë ещё и невинное дитя. — Я видела, как рыцари несли тебя в собор две недели назад! — она возмущённо топнула ногой. — Ты заболел? Альберих впал в ступор. Она всë видела. Кэйа не хотел думать, что именно она могла увидеть. Но эта мысль всë равно закрадывалась к сознание и билась там, не давая покоя. Он ведь тяжело отравился, да так, что была огромная угроза жизни... а то, что он жив, что он может стоять на ногах — великое чудо. Маленькой девочке нельзя было этого видеть. Никому нельзя было, но особенно детям. Они должны веселиться, радоваться жизни, пока могут. Потом их настигнут взрослые проблемы, от которых те не отвяжутся до конца жизни. А потому, детство — лучшее время. Не нужно думать ни о чëм тяжëлом, нет этой противной будничной суеты тут и там, нет проблем на работе, вокруг нет хмурых сверстников. Кли не должна знать о том, что тогда произошло. — А? — замешкался. — Да, заболел... но сейчас я в полном порядке, — улыбнулся, положив руку девочке на плечо. Поодаль стоял Альбедо, пристально наблюдавший за ними. Странно, что Кэйа заметил его лишь сейчас. Уловив на себе чужой взгляд, алхимик едва заметно нахмурился, а потом вздохнул, потерев переносицу. — Альбедо сказал, что о тебе заботится господин Дилюк, — она сняла свой рюкзачок и начала что-то в нëм искать. — Но он же такой скучный! Даже не улыбается никогда! — бубнила под нос. «У него есть на то причины», — подумал Кэйа, но озвучивать мысль не решился. Долго придëтся объяснять... и врать. Во благо врать, действительно во благо. — Что ты ищешь? — уточнил Альберих. — Я нарисовала вас, — ответила девочка, не отвлекаясь от своих поисков. — Вот! — она вытащила из рюкзака аккуратно сложенный пополам лист бумаги и протянула Кэйе. Картинка была нарисована всего двумя цветами: красным и синим. Две узнаваемые, несмотря на детскую руку, их нарисовавшую, фигуры держались за руки. — Это очень мило, Кли, — сказал Кэйа, переводя взгляд с рисунка обратно на девочку. — Спасибо, — с трудом улыбнулся. Кли тут же воодушевилась и тоже заулыбалась, начиная чуть подпрыгивать на месте. Даже ребёнок надеется, что у Дилюка и Кэйи когда-то всë сложится. Но обстоятельства шли вразрез с детской наивностью и их собственными ожиданиями и мечтами. — Братик Альбедо! — обернулась к нему Кли, услышав шаги позади. — Я хочу поговорить с Кэйей, — он был серьëзен. — Беги, поиграй немного. — Хорошо! — кивнула девочка, улыбаясь, и тут же убежала, быстро скрывшись меж домов. Кэйа и Альбедо остались наедине. Неловкая пауза. Молчание, что с каждой секундой становилось всë громче. Тишина звенела, выбивая из головы все мысли. Не было слышно даже чужих далëких голосов и такого же далëкого пения птиц. Альбедо молча сложил руки на груди, тяжело вздыхая. Прикрыл глаза, собираясь с мыслями. И словно ждал чего-то. Кэйа же мог лишь виновато переминаться с ноги на ногу, не понимая, чего ему сейчас хочется больше: испариться или, не дождавшись обещанного разговора, наконец направиться в «Хороший охотник», чтобы в ближайшее время с голоду не пропасть. — И как я, по-твоему, должен объяснять ребëнку слово «суицид»? — спокойно спросил Альбедо, голос его даже не дрогнул. Кэйа молчал. Да, он действительно облажался, но ведь не его вина это — что его по случайности в неподходящий момент увидел детский глаз. На душе стало пусто. Складывалось впечатление, что он вновь что-то случайно сломал, разбил, и теперь сжимал в руках битое стекло, что больно впивалось в ладони, оставляя глубокие порезы — пусть была изранена тыльная сторона ладони правой руки, теперь было изрезано абсолютно всë, и сердце — тоже. Кровь тонкими струйками бежала по пальцам, капая на землю, за секунду в неё впитываясь, совсем как детские слëзы тогда, когда невинное дитя смогло допустить мысль, что Кэйа никогда больше не вернётся. Что он никогда не даст совет, который малышка Кли на всю жизнь запомнит, никогда не оправдает перед действующим магистром Джинн, никогда не сводит на прогулку по окрестностям, никогда не почитает на ночь сказку, никогда не покатает на спине и никогда вместе с ней ничего не нарисует. Старые рисунки останутся висеть на стенах, они будут испачканы слезами и смяты тяжёлой печалью, а навсегда испорченная история смоет с них все краски, за собой оставив лишь грязно-серый тон. Кэйа хотел извиниться. Это единственное, что он ныне мог сказать. Единственное слово, сказать которое поворачивался язык: «Прости», — однако Альберих ни за что его не скажет. Количество извинений уже, кажется, превысило отведённую ему жизненную норму. Кэйа не станет извиняться за то, в чëм его вины объективно нет. Разве он виноват в том, что его бессознательное тело увидел ребëнок? Но он виноват в ином. Он виноват во многом, и, казалось бы, готов признать это, только гора, состоящая из вины, с плеч никак не сходит. Кэйю всë сильнее придавливает к земле с каждым годом, он чувствует, как под грузом непосильной ответственности гнутся и ломаются кости. Ему больно, он не знает, что его ждёт дальше. Альберих готов удариться в наивные детские слëзы перед неизвестностью, да не может. Кара за бездействие когда-нибудь точно его настигнет. И сколько бы Кэйа не отвергал свои страхи, он боится лишь одного. Тот, кого Кэйа боится, презирает и всей душой ненавидит — он сам. Когда-нибудь Альберих точно должен будет принять решение, и никакая даже самая желанная любовь его от того не убережëт. Она сможет завлечь его в свои пламенные объятия, она сможет вновь наполнить жизнью его иссохшееся сердце и душу — верно, да только о своëм долге Кэйа забыть не в праве. Оттого и больно. Кто виноват в том, что он появился на этот свет? И тогда, уже приняв дозу препаратов, Кэйа был совершенно спокоен. Он искренне считал, что так лишь исправит роковую ошибку своих родителей, из-за которых он и отравлял землю своими шагами по ней. Альберих терялся в миллионах закоулков своего сознания. Думал над тем, что же он успел в этой жизни сделать. Нашëл пристанище и был отвергнут, стал членом рыцарского ордена, получил божественный дар благодаря своей ошибке, что показала ему дорогу к будущей могиле. Дальше — как в тумане. Череда серых будней летела перед глазами непозволительно быстро, иногда разбавляясь воспоминаниями о ненавистных командировках. Тогда — он ждал. Сидел на полу, покачиваясь из стороны в сторону. Начав чувствовать тошноту, он и бровью не повëл — терпел, терпел, терпел, но организм всë же взял своë. Кэйа бился в конвульсиях, дергался на полу, уже сто раз передумав умирать, так это было мучительно, даже сменившись не менее мерзким и болезненным жжением по всей груди и во рту. О Архонты, как же это было больно. Когда Альберих терял сознание, боль наконец притупилась. «Неужели я наконец...» — даже мысль не успел закончить, как тусклый свет перед глазами окончательно потух. Кэйа молчал. Виновато смотрел вниз, бегая взглядом между своими ботинками и ботинками Альбедо. Редкий случай — Альберих не знал, что говорить. — Ей стоит дальше думать, что я просто заболел. Потом она сама всë поймёт, — вздохнул Кэйа, почесав затылок. — Поймëт она это быстрее, чем ты думаешь. Что ты ей скажешь, когда она поймëт, что ты пытался умереть? Очередной нож в сердце. Слова шли ровно по больному. — Мне поговорить с ней? — помявшись, спросил Кэйа, сомневаясь в каждом своëм слове. — Если сможешь, — бросил Альбедо. Развернулся и пошёл прочь, кажется, в ту же сторону, в которую совсем недавно убежала Кли. И вновь Кэйа молчал. Он слышал, как внутри бьëтся стекло. Чувствовал, как осколки впиваются в лëгкие, не давая дышать. Он видел отвращение в чужих глазах. Так ли достойна презрения попытка покончить с собой? Это — свидетельство слабости, которую Альберих будет отрицать до конца дней своих. Если он признает, что он не настолько силëн, как воображает себе, то... что? Это верх разочарования, беспомощности и отчаяния. Забыв обо всëм, в мгновение ока он превратит себя в ледяную статую навеки. Эта статуя, не имеющая ни единого изъяна, аккуратная, но в то же время величественная, станет подлинным символом скорби, глубочайшей печали и тяжести раскрытой истины. Если бы он мог, он бы прямо сейчас превратился в горку снега, спустя какие-то ничтожные несколько минут растаяв под июньским солнцем. Но такой способности он лишëн. Кэйа потерянным взглядом провожал Альбедо, пока тот не скрылся за углом. Только тогда Альберих позволил себе выдохнуть. Тяжело видеть чужое презрение и тонну осуждения в свой адрес. Даже небо для него в один миг стало чëрным, пусть на деле оно было голубым — именно для Кэйи оно резко почернело, от него перестало веять свободой и свежестью. Лишь тяжесть. Снова тяжесть.

***

Да это полный абсурд! Что происходит? Почему всë перевернулось с ног на голову? Дурные мысли непрерывным потоком забирались в голову. Дилюк до последнего вздоха будет их гнать, но конец будет неизбежен — он сломается. Упадёт на колени, пригнëтся к земле, зажмет уши и зажмурит глаза, но ничего его не спасёт. Что-то вдруг обломится — и всë резко изменится. Снова пустота, но другая. Хуже. Прежнего Дилюка не будет, он умрёт где-то, куда не попадает свет, его чистая душа будет наглухо заперта, и даже сам Рагнвиндр при всëм искреннем желании её высвободить и дать долгожданную возможность расправить крылья и взлететь, но у него не получится. Просто потому, что он ошибся. Не успел. Не понял. Не принял. Не справился. Снова мерзкий анализ всего подряд. Так почему Кэйа попытался покончить с собой? Всë же, кажется, что есть что-то, что хуже смерти. И страшно не бездыханное тело, изуродованное костлявыми лапами смерти. Страшнее избитая душа и настрадавшееся сердце. И ведь смог же Кэйа принять решение напиться зелий... дрожь по телу пробегала, когда Дилюк пытался представить, что же такого в его сердце происходило за секунду до того, как он перешагнул через точку невозврата. Ему было плевать. Плевать на то, что он ещё кому-то дорог и даже кем-то любим, на то, что он кому-то жизненно необходим, что его улыбка кому-то нужнее воды и дороже солнца. Он забыл обо всëм, что ему когда-то было дорого, словно этого и не было в его жизни, а на место тёплых воспоминаний пришла горькая пустота, что с оглушающим звоном волокла за собой оковы лжи. Выглядел Рагнвиндр неважно, не лучше Альбериха в битом зеркале. То, что Дилюк ещё мог твёрдо стоять на ногах, уже заслуживало аплодисментов. Он стал похож на живого мертвеца. Хотя, так и было. Мертвец внутри, чья душа без устали рвëтся на свободу. Устал Дилюк, измотан до смерти. Он даже не в силах горевать. Тот цветок, что ранее потерял свой единственный лепесток, увял совсем. Словно заражаясь от него, его примеру следовали и другие цветы. Вяли и засыхали. Тоска прошлась и по ним, нагло высосав все жизненные соки. Наверное, больно было тем, что медленно увядали. Уже не больно тем, что на размякших стеблях перегнулись через вазу. Неся тяжесть прошлых лет, Дилюк долго не замечал, что та лишь соль на раны сыпала, не давая им затянуться. Это человек без кожи, который никогда не скажет о том, что ему больно. Согнется пополам, будет умирать, мучимый судорогами и гонимый грязным прошлым, но ни единый мускул на лице не дрогнет, ведь так завещал отец. Ещё не было столько разговоров с самим собой. Сейчас их сосчитать было невозможно, каждая мысль представляла собой вопрос, ответ на который таится в самых глубинах сознания, куда самому Дилюку путь давно был закрыт. Его отрезали от мира; его отрезали от самого себя — его раны кровоточат, и когда последняя капля упадёт на землю, он лишь признает своё поражение перед самим же собой и покорно преклонит колено, зная, что в следующую секунду наземь упадёт и никогда не встанет. Да, действительно есть что-то, что хуже смерти, и это — сама жизнь. Человек рождается, растёт, полный надежд и стремлений, которые бьются о несправедливость. На место боли приходит ненависть — все кого-то оправданно ненавидят, это сущность человеческого бытия, ведь нет жизни без борьбы, а борьба это страшная смесь надежды и отчаяния, отваги и страха, любви и ненависти, корысти и сотен чистых душ, желающих своего освобождения. И как бы не шла эта борьба, в чью сторону с презрением смотрели бы строгие судьи на небесах, она заканчивается всегда одинаково. Богат ты или беден, добр или зол, отважен иль труслив — место тебе под землёй уготовано было ещё тогда, когда ты только появился на свет. Рассуждения превращались в бессмыслицу. Меньше и меньше было воздуха — будто действительно в гробу оказался. Кажется, пора сбросить оковы... но они настолько тяжелы, что трещит позвоночник. А хочет ли Рагнвиндр быть свободным? Какая судьба ему уготована? Может, он сломается; может, до беспамятства влюбится; может, ему будет дозволено увидеть мир с высоты птичьего полёта; может, и вовсе его ждёт счастье где-то впереди? Он привык. Привык к тому, как ноют раны. Он взрастил в себе новую личность, которая убила старую. Где-то на дне его души лежит окоченелый труп, который некогда был улыбчивым красноволосым парнем, чьи глаза горели желанием показать всему миру, кто же такой Дилюк Рагнвиндр. Оглядываясь назад, Дилюк понимал, что на самом деле он ещё давно покончил с собой. Затянул на шее петлю, которую тоже создал сам из своих страхов, мечт и надежд. Стоило приговору прийти в исполнение — и верёвка сгорела дотла. Осталось лишь воспоминание — тело, пустое, в нём души нет, но о себе оно напоминает, ведь эта оболочка так и будет лежать в глубине. Может быть, найдётся своеобразное зелье воскрешения? Секунды были сравнимы с часами. Ещё больше бессонных ночей Дилюк не вынесет. Не хватало только начать спать за барной стойкой... только утро, а он уже устал так, что готов уснуть даже на полу. Дилюк поднялся со стула, придерживаясь за спинку, будто уже совсем не доверяя подрагивающим от изнеможения ногам. Перед глазами поплыло, кабинет стал единым пятном, но спустя всего секунду пятно начало разделяться на пятнышки поменьше... как назло взгляд остановился на двух совсем маленьких красных пятнышках, и тогда мир вновь собрался воедино. Фотография. Оторванный кусочек и битое стекло рамки. Внизу едва ли видна маленькая рука, которую Дилюк тогда сжимал в своей, не давая сбежать из-под объектива камеры. Загудело за сердцем, по спине прокатилась волна мурашек. И зачем только он сжёг тогда этот несчастный кусок фотографии? Её можно было бы восстановить, когда обида поутихла. Но кто бы о том думал тогда... Иногда хотелось покинуть эту реальность, улететь за облака, где даже дожди мучить не будут. Хотелось свободы. Вновь ирония — живя в городе свободы и ветров, той свободы, как таковой, Дилюк не чувствовал. Все дороги перед ним открыты, и кто тогда виновен? Ответ прост — виноват он сам. Рагнвиндр повторял всем, клялся себе, что не желает держаться за прошлое. Тогда почему здесь стоит эта рамка с фотографией, смысл которой наполовину утерян? Что внизу забыла эта треклятая расписная ваза, которая никак к интерьеру не подходит? Почему Дилюк как зеницу ока хранит письма Кэйи, раз за разом оставляя их без ответа? И почему в его сердце до сих пор сидит старая обида, о которой давно стоило забыть? Дилюк не может. Его разрывало на две стороны. С одной стороны — здравый смысл. Крепус храбро встал на его защиту, не побоявшись и пожертвовать жизнью ради спасения сына. А Кэйа... ему тоже, наверное, больно было. И он не смог. Сорвался, второпях рассказал, а Дилюк и вспыхнул во мгновение, не успев ничего понять и осознать. Теперь — что Кэйа, что Дилюк — оба выросли. Прошло четыре года, можно ведь за это время было всë обдумать вдоль и поперёк несколько раз? С другой же стороны — эмоции и личная обида. Крепус не дал Дилюку, который в свои восемнадцать уже был силён, ни малейшего шанса вступить в битву и помочь, лишь загородив сына собой. Кэйа? Что о нём говорить? Предатель! Знал ведь, что Дилюку плохо, и ведь надо было вывалить горькую правду ровно в тот же день. Нет-нет-нет, Дилюк всë слишком усложнял. И ему действительно пора сбросить оковы тяжкого прошлого. Какая бы ответственность на нём не лежала, нельзя забывать о главном — о себе. Рагнвиндр сжигал себя день за днём и год за годом. Будто стихия из-под контроля вышла (и напоминала кое-что), и дотла сгорали все надежды и мечты, прогорала земля под его ногами и тлела густая трава. Казалось, дотронешься — обожжëшься. Но какой бы пожар не горел внутри, как бы он редкими всполохами пламени не пробивался наружу, Дилюк холоден. Ему пришлось стать таким. Иначе повторил бы ту же глупость, что совершил Кэйа. Петли на шеях обоих затянуты ещё давно, и они связаны между собой. Виселицы, сотканные из нитей самой судьбы — что может превзойти это произведение искусства, созданное грозными небесами лишь для того, чтобы нести отчаяние и смерть? Пустота. Опять. У Дилюка не осталось совсем ничего. Кто бы что в таверне не шутил о том, что Рагнвиндр женат на своей винокурне — та для него была лишь местом работы, почти что домом и очередным напоминанием о тяжком прошлом. Хотелось жечь. Жечь всë вокруг себя, пока вокруг не будет ничего, кроме яркого потрескивающего пламени... и начать жизнь с самого начала. Заново научиться ходить, да так, чтобы не бояться в любой момент оступиться и провалиться в небытие. Заново научиться говорить, чтобы никому больше не сделать больно по своей неосторожности. И ему предстояло бы многому научиться. Пришлось бы научиться жить, любить, принимать новое. Но прощать тех, кто сделал ему больно, он не научится никогда. Начать заново невозможно, годы оставили шрамы. Проще ведь притвориться статуей из идеального мрамора, чтобы ничего не чувствовать, так? Солнце всходило выше и выше, намереваясь занять своё законное место на небесах. Облака размеренно плыли по небу. Они были свободны от всех тревог и печалей, повинуясь воле ветра. Взгляд бегал от стены и потолка к перу и бумаге. Да чтоб черт побрал все эти мерзкие чувства. Откуда-то возникало желание броситься в Мондштадт и найти Кэйю, дабы извиниться за неподобающее молодому господину поведение. Но это было так абсурдно, так низко, что гордость горло сдавливала. Может, письмо станет выходом? Маленькая баночка чернил пуста наполовину. Изящное перо так и ждёт, чтобы его взяли в руку. Чистый лист бумаги тоже лежит в ожидании. А перед глазами мир плывëт, мысли разваливаются на куски, исчезая в бескрайней бездне. Дилюку казалось, что даже это выходом не станет. Две стороны бунтовали. Одна твердила, что так он лишь признает поражение, сдастся. Вторая же уверяла, что признание своих ошибок — яркий признак силы и ума, что так правильнее, что так он, возможно, спасёт чужую жизнь во второй раз. Однако имеет ли Рагнвиндр право считать это «вторым разом», ведь Альберих так и не почувствовал себя по-настоящему счастливым? Разум тянулся к мысли о том, что ничего не выйдет, и от своих потуг в привязанность они оба лишь медленно разваливались на кусочки. Но кому же придётся их спасать, если они сами виноваты во всëм, что с ними приключилось? Сотни принципов вставали на пути к счастью, будто среди этих принципов нашёлся один на запрет этого заветного чувства. Ненавидя то, что они друг другу жизненно необходимы, все останки некогда тёплых чувств были похоронены глубоко под землёй, куда их забил тот злосчастный ливень. Дождь прятал слëзы и смывал всю надежду, оголяя нервы. Конец неизбежен, если так продолжится дальше. Эта война четырёх — война двух разумов и двух сердец — не закончится никогда, и проиграют все стороны. Перо легло в руку. Мимолетная дрожь, и его кончик оказался в чернильнице, затем — над листом бумаги. И ступор. По телу побежал холодный пот. Что Дилюк должен сейчас написать? Какие слова подобрать? Он обязан это сделать, это его долг. В самом детстве он, положа руку на сердце, обещал, что не даст брата в обиду, но спустя годы оказалось так, что он сам подтолкнул его к самому страшному — к смерти. Мир жесток, но не настолько же! Человек всегда был сильнее обстоятельств, какими бы те ни были, так чем же эти двое хуже? Слова подобрать было невозможно. Казалось, что Дилюк за секунду забыл их все. Ему ведь не отрежут руки за то, что он напишет это несчастное письмо, верно? Тогда чего он так боится? Рука дрожала, однако он со всем возможным старанием выводил буквы на листе. Он писал сотни писем, но именно это, самое короткое, было написать сложнее всего. Как танец на битом стекле — больно, тяжело и невероятно страшно допустить малейшую ошибку. Другого выхода нет и вовек не будет. Почему Дилюк не мог сказать обо всëм лично? Своими словами он принёс уже достаточно боли. Сказав единственное «проваливай», он ясно услышал, как в чужом сердце что-то переломилось. По иронии жестокой судьбы сломалось именно то, что только начало медленно восстанавливаться. Было что-то, что день за днём его на дно тянуло. Став заклятым врагом всех человеческих эмоций, он теперь чувствовал их тяжесть в полной мере. Как он такое допустил? Годами прячась за высокой прочной стеной, Дилюк не заметил, как та начала рушиться, открывая все уязвимые места. Единственный выход — сдаться и открыться под все удары тех подавленных чувств, что в своё время Рагнвиндр глушил. Они выйдут на свободу, и он поплатится за своё неэмоциональное прошлое. «К. В этой войне мы одержали ничью. Я жду тебя. Возвращайся. Д.» Туман перед глазами. Он слабо помнил то, как отправил голубя с письмом. Эти слова, неаккуратно выведенные на листе бумаги, и их буквы, слившиеся в танце неопределённости и страха, могли как всë исправить, так и разрушить. Дилюк ничуть не сомневался в своëм решении в последний момент, как это обычно бывает. Колебался перед, трясся над чистым листом, но в конце-концов написал несчастных несколько слов и нашёл в себе силы отправить письмо без тяжести сомнений. Старался принять оба исхода. В таком же танце слились смерть и жизнь, размахивая острыми мечами, сметая всë на своём пути. Эта вражда была вечной, вечной была эта война, ведь всегда она заканчивалась одинаково, тут же начинаясь снова. Может, в этот раз всë будет иначе? Надежды ложны, они растворятся во времени, и о них не будет и времени вспомнить. Одна тоска... Да будет так. У каждой монеты две стороны, только вот именно в то мгновение, как письмо будет прочитано, эта монетка решит две судьбы. Может, жестокий мир загонит две души в далёкие, скрытые от всех глаз, места, где они и сгинут, поддадутся скверне, и ждать их на пороге вечности будут лишь страшные муки. Но, может, всë действительно решится так, как будет лучше им обоим, и они найдут своё освобождение и пристанище? Может быть, они найдут свой дом? А их «дома» — друг в друге. Ведь «дом» — это тогда, когда рядом тот, кого искренне любишь. Как бы Дилюка не тяготило прошлое, сколько бы головной боли ему не доставлял Кэйа... что-то в нëм было такое, чего не найдешь в других. То, благодаря чему в толпе он словно светился, взгляд падал ровно на него, и дело не в наряде. Однако дела не ждут. Опустившись на стул и скрыв лицо руками, Дилюк вновь ударился в размышления. «Нужно избавляться от этой дурной привычки», — подумал. А кто его вообще когда-либо ждал? Даже детство не ждало, оно покинуло его слишком рано, с собой забрав частичку него. Да будет так: пусть в один миг решатся судьбы. Да будет так, быть может, за окном мир зацветёт. Да будет так, но может, всë померкнет и погрязнет в скверне. Но вдруг надежды есть просвет, и тут же вверх устремятся души, отравленные ядом преисподней? В какой-то момент Дилюк про себя усмехнулся. Размышления сводились к тому, что это письмо — последняя попытка примирения. Он поступил жестоко и обязан был сказать хоть пару слов об этом, объясниться, извиниться и больше не бросать. Все эти слова хотел сказать лично, а не бездушно начеркать на бумаге.

***

Кэйа гостей не ждал. Он намеревался провести целый день в одиночестве, думая над тем, как в будущем нужно будет показаться людям. Эти мысли доводили его до нестерпимых головных болей — так ему надоело это мерзкое притворство. В его состоянии лучше вообще сидеть дома и помалкивать, а то, того гляди, маска уверенности треснет и спадёт прямо в центре всей толпы. В приоткрытое окно протиснулся почтовый голубь. Альберих уже знал, от кого это письмо. Но всë же рискнул прочесть. Вернуться? Серьёзно? Он не шутит? Вернуться после того, как Дилюк с позором выгнал его, швырнув в лицо вещи? Это не «вернуться», это — приползти на коленях, быть униженным, стать мальчишкой на побегушках. На что вообще Дилюк рассчитывал? Неужели он действительно думал, что Кэйа возьмёт и вернётся, получив сухое «возвращайся»? Нет, так не пойдёт. Мысли ушли на задний план, и остались только злость и обида на всю ту несправедливость. Неужто Дилюк, взрослый, уважаемый человек, не мог переждать свою вспышку гнева, отсидеться на втором этаже, а после спуститься и спокойно обсудить свои чувства? К чëрту это письмо. Оно ничего не значит. Видимо, такие у Рагнвиндра нынче формы приличия. Совершил большую ошибку, позже осознав свою вину — напиши об этом, но при встрече не пророни ни слова, будто тебе глубоко наплевать на произошедшее. Если Дилюку это действительно важно, он всë выяснит лично. Кэйе знакома его истинная натура. Своего он добьётся любой ценой. Так пусть загладит свою вину. Альберих смял письмо, бросил на пол и пнул куда-то под кровать. Пусть покроется толстым слоем пыли, как и любая другая ненужная вещица, которую жалко просто сжечь.