Спасительное тепло твоей ладони

Дилюк, лишь хлопнув за собой дверьми, тяжело выдохнул. Он опëрся спиной на стену сбоку и закрыл лицо руками. Рагнвиндр не знал. Он терялся. Он сделал всë правильно? Он совершил ошибку, которая всë разрушит? Но ведь если бы он так не сделал, то разрушил бы всë сам, разве нет? Казалось, что воздух стал липкой массой, медленно наполняющей лёгкие, понемногу убивая все надежды на полноценный вдох. Дрожали ноги. Дилюк вскоре рухнул бы вниз, однако он лишь сполз по стене и опустился на корточки. Он снова всë испортил. Он вновь всë разрушил. Кэйа не заслуживал того, чтобы его просто выгнали на улицу. Альберих всë ещё болен. Пусть он может ходить, но ему не хватит сил для продолжения службы в ордене. Дойдёт ли Кэйа до Мондштадта вообще? Может, он свалится от усталости посреди дороги? А что, если он встретит хиличурлов? Он безоружен, глаз Бога не работает нормально, а голыми руками, будучи таким ослабленным, Кэйа отбиться не сможет. Рагнвиндр прокручивал в голове все возможные сценарии развития событий. Плачевных было ощутимо больше, чем благоприятных. Дилюк тëр глаза, пытаясь пробудиться от этого кошмара. В ушах лишь назойливый шëпот. Голос. Он где-то слышал его ранее, но не мог вспомнить… Неужто он сам свëл себя в пучину безумия? Он бредит? Может, он просто заболел и у него галлюцинации от повышенной температуры? Предположение о болезни было очевидно ложным и никак не успокаивало. Дилюк обнял себя за плечи в попытках успокоиться, начиная поглаживать покрытую шрамами кожу. Одна ладонь по-прежнему оставалась оголëнной, тепло от неё отдавалось по всему телу. Но это не приносило ни единой капли спокойствия. Напротив. Это вновь навевало мысли о полной безоружности того, кого Рагнвиндр только что выгнал, кинув одежду в лицо. У него всë в порядке? У него всë в порядке. Он поступил правильно? Он поступил правильно. Его больше ничто не тревожит? Его больше ничто не тревожит. Он скоро забудет об этом? Он скоро забудет об этом. Дальше его ждёт только хорошее? Дальше его ждёт только хорошее. Правда? Дилюк настолько ушёл в свои мысли, что даже перестал моргать. Перестал гладить себя по плечам, полностью застыв. Он даже не сразу заметил Аделинду, которая склонилась над ним и настойчиво звала. — Господин Дилюк! У вас всë в порядке? — наверное, десятый раз спрашивала она. — Оставь меня, — лишь коротко сквозь зубы процедил Дилюк, даже не поднимая на неё глаз. Женщина раздражённо вздохнула, пожала плечами и удалилась на второй этаж, оставив Рагнвиндра в одиночестве. В том одиночестве, к которому он настолько привык, что иного расклада не принимал. Считал, что быть одиноким — его судьба, изменить которую он не в силах. Только судьба его была не такой, какой он себе её представлял. Кэйа терялся. Перед глазами плыло, а руки, держащие одежду, которая из аккуратной стопки уже превратилась в ком, крупно дрожали. Не было пути назад. Альберих не мог постучаться в двери и зайти. Как бы того не хотел, он не мог этого сделать. Дилюку нужно время. Он остынет, и, может, всë вернётся на круги своя?.. Он разглядывал одежду, что держал в руках. Совсем недавно её швырнули ему в лицо. Его просто выгнали. Выгнали из места, где он мог хоть немного чувствовать себя «как дома», однако всë равно винокурня была далека от этого понятия. Пустота. Кэйа не чувствовал грусти или стыда. Не было слëз, напротив, глаза пересохли от того, что он редко моргал и смотрел в одну точку. Желание просто войти обратно его с каждой секундой покидало, пока не покинуло совсем. Он не мог этого сделать — зачем хотеть? Зачем ломать свою душу неоправданными надеждами? Кэйа пальцами зарылся в мех, который всегда носил на плече в комплекте с униформой. Мягкий и тёплый. Чистый. Обычно этот мех на себе собирал всю пыль и грязь за считанные часы. Каждое утро перед службой его приходилось чистить. Почему утром? Вечером не было ни на что сил. Пустота разъедала лëгкие. Казалось, что в груди прожгло огромную дыру, которую ничто и никогда не закроет. Порой Кэйе казалось, что он с ней родился. Но разве так должно быть? В мыслях ничего не было, лишь гулял ветер. Уже не слышно колыхание листвы виноградников и густой травы — в ушах лишь громкий назойливый звон. Дрожащими руками Кэйа стал перебирать униформу, пытаясь её расправить и сложить снова, чтобы она не выглядела совсем ужасно. Однако рубашка, жилет и накидка уже изрядно помялись. Глаз Бога по прежнему лежал на не прогретом солнцем камне, понемногу покрываясь едва заметной прозрачной коркой, по блестящей оправе начинали ползти ледяные узоры, охватывающие декор в виде двух перьев с каждой стороны. Кэйа не досчитался одного элемента одежды. Того, что он носил всегда, даже в очень редко выдающиеся выходные. Даже на каких-либо важных встречах или мероприятиях. В брошенной ему одежде он не нашёл глазную повязку. Должно быть, Дилюк просто забыл о ней. Чего стоит этот маленький кусочек ткани? Да и ему, определённо, плевать, рассеется ли миф об одноглазом пирате и доставшейся по наследству повязке. Холодно. По спине побежали мурашки. Альберих вздрогнул. Снова холод, снова он возвращается к самому началу… Ему не больно. Ему не страшно. Врёт ли он себе? Он врëт, и это уже привычка. Но он действительно ничего не чувствовал, и это вводило в ступор. Разве можно ничего не чувствовать? Ни о чëм не думать? Видимо, можно. Он — живой тому пример. Только в груди было ощущение чего-то странного. Как будто что-то ныло от пустоты. Как будто болело сердце. Обливалось кровью. Как будто каждый удар, что был необходим Кэйе для жизни, что быстро гнал кровь по артериям, давался ему с невероятным трудом. И казалось, что сердце вот-вот должно взорваться от перегрузки. На грудь как будто положили камень. Сложно дышать. Словно гнутся рëбра, но не ломаются — пока держатся. Словно лëгким в груди не хватает места. Сквозь звон в ушах Кэйа слышал совсем немногое. Своё дыхание. Воздух рывками входил в лëгкие, начиная покалывать изнутри. Своë сердцебиение. Каждый удар отдавался в висках, пальцы особо сильно дëргались в такт пульсу. Обычно Кэйю забавляли человеческие эмоции. Ему было весело и интересно наблюдать за реакциями людей на различные события. Радость, страх, печаль, удивление, гнев — эти эмоции были самыми простыми и частыми на лицах людей. Однако Кэйе всë это было чуждо. Он лишь актёр одного огромного театра, где играет свою роль, не читая сценарий. Ничего. Совсем ничего. Это пугало. Ни страха, ни грусти. Кэйю ведь выгнали, разве он не должен чувствовать хоть что-нибудь? Даже если бы ему стало невыносимо больно, это было бы намного лучше полного опустошения. Почему всë случилось именно так? Кэйа ничего не ел с прошлого вечера. Только даже голода он не чувствовал. Только неприятное урчание живота, ничего более. Альберих встал. Слишком резко. Ноги подрагивали. В глазах потемнело, и он опëрся на деревянную колонну сбоку, пережидая это неприятное состояние. Казалось, что без опоры он мог бы упасть наземь в любое мгновение. Звон в ушах усилился. Он оглушал. Это больно. Однако Кэйа продолжал стоять на ногах, не позволяя себе присесть, чтобы перевести дыхание. Он больше не позволит себе ни единой слабости. А если позволит — об этом не узнает никто, кроме него самого. Тайна того, что он может что-то чувствовать, вскоре умрëт вместе с ним. — Знаешь, я никогда раньше не чувствовал чего-то подобного, — усмехнулся сам себе Кэйа, разглядывая ледяные узоры на оправе своего глаза Бога, будто с ним и говорил, однако эти слова были адресованы совершенно другому человеку. Альберих замолчал. Он оторвался от колонны, за которую цеплялся в попытках не потерять равновесие, и наклонился за глазом Бога, что всë ещё лежал на холодном камне. Пальцы кольнуло холодом, будто вонзилось множество игл. — Даже одинокими ночами, оставаясь в одиночестве… было что-то другое. Я был зол на себя, мне было грустно и холодно, но точно не… — запнулся. — Я сожалел о многом, и сейчас… — он говорил шëпотом, будто боялся, что его кто-то услышит, — мне очень жаль, — улыбнувшись, произнёс он, оторвав взгляд от глаза Бога и начав разглядывать голубое небо над головой. Разве такое нужно говорить с улыбкой на устах? Поместив стопку одежды под мышку и крепко сжав в дрожащей от холода ладони глаз Бога, Кэйа двинулся вперëд. Он не знал, куда идëт. Наверное, стоит пойти в Мондштадт? Ждут ли его там? Его встретят с распростёртыми объятиями, или все в один миг отвернутся, перешëптываясь, а потом и вовсе прогонят, совсем лишив крыши над головой? Он — грешник. Он — последний из наследников престола Каэнри’ах. Призраки прошлого будут преследовать его всю оставшуюся жизнь, даже если та будет совсем коротка и скучна, полна боли и страданий. Позади остались виноградники. Кэйа обернулся. Винокурня стала выглядеть местом холодным и недружелюбным. Словно это место не имеет к нему совершенно никакого отношения, словно Альберих там никогда не был, а тем более, не жил. Его там точно больше не ждут. Ждали ли раньше? Кэйа застыл на месте, наблюдая за маленькими голубыми пятнышками над виноградными лозами. Порхали кристальные бабочки. Внезапно Альберих вспомнил, как ловил их вместе с Рагнвиндром в детстве, как они смеялись, когда один из них падал или упускал одну из бабочек. Потом Кэйа вспомнил, как собирал десяток таких в свой день рождения, чтобы отправить Люмин. Он знал, что ей нужны кристальные ядра, которые можно получить из этих очаровательных созданий, только их коснувшись. Тонкие крылья распадались прямо на глазах, а прозрачное чистое ядро оставалось в ладони. Ловить их — то ещё веселье. Бежать, спотыкаясь, прыгать за ними… проще простого вновь очутиться в детстве. В детстве — когда у него была надежда на то, что весь этот ад скоро закончится, надежда на то, что всë можно исправить, надежда на то, что когда нибудь он сможет забыть обо всëм плохом. Однако с годами он опускался всë глубже, он сам себе рыл могилу. Кэйа пытался найти в себе силы отвернуться и продолжить путь. Сейчас он зайдёт за скалу… и винокурню больше не увидит. Хорошо это или плохо? Он хочет её видеть? Он хочет туда вернуться? Или он хочет забыть обо всëм, что там произошло? Холод добрался уже до локтя, но Кэйа этого не замечал. Не замечал ни побелевшей кожи, почти по цвету сравнявшейся с его рубашкой, не замечал льда, что такими же узорами уже полз по рукаву. Альбериху всë равно. Пусть лучше он замëрзнет на месте. Может, стоило хотя бы надеть перчатки? Кэйа предпочёл чувствовать дальше всю ту боль, что он заслуживал. Он заслужил то, что с ним происходит. Всë это он навлëк на себя сам ещë четыре года тому назад. Но так ли это было? Один ли он всему виновник? Винокурня скрылась за массивной скалой. Дышать стало легче. Назад тянуло уже не так сильно. Однако в сердце Кэйи по прежнему продолжала теплиться слабая надежда на то, что однажды он будет кем-то любим. Зачастую собственные переживания казались ему такими ничтожными, что убиваться по ним — полный бред. Он лишь глупец, что продолжает ныть о старых ранах, когда у него есть всë, абсолютно всë. Он погряз в своей трагедии. У него есть статус и сила. Он благословлëн Селестией. Так о чëм же ему горевать? Как бы ранним утром не было красиво и свежо, Кэйа этого не замечал. Об этом он жалел и пытался сосредоточиться на окружении, чтобы отвлечься от того, что происходило в его голове. Его взгляд не цепляла ни зелёная трава, что покачивалась на ветру, ни птицы, пролетающие высоко в небе, ни облака причудливых форм, за которыми изредка пряталось солнце. Всë вокруг сливалось в единое зелëно-голубое пятно. Болели глаза. Хотелось немедленно их закрыть и провалиться в сон. Лечь на траву и заснуть. Иногда Кэйа закрывал глаза на ходу, отчего почти сразу спотыкался об из ниоткуда взявшийся булыжник. Даже у хиличурлов было больше свободы, чем у Кэйи. Вон они. Кто-то из них просто бегал по поляне туда-сюда, кто-то танцевал, а кто-то просто сидел, отдыхая. Пусть эти существа не обладали большим интеллектом и не были умнее среднестатистического мондштадского пьяницы, однако в свободе они смыслили явно больше разумных людей. В этом Кэйа им завидовал. Маловато у них мозгов, чтобы задумываться о таких тяжёлых вещах. Они живут свою беззаботную жизнь, пока, в силу своей глупости, бездумно не последуют за магом Бездны, митачурлом или шамачурлом, что подведёт их слишком близко к городу. А дальше эти хиличурлы, которые даже толком не понимали, зачем размахивают дубинками, закончат свою жизнь, будучи нанизанными на чей-то меч. Кэйа чуть ухмыльнулся. Всë же, такой жизни он не хотел. Пусть лучше он будет несчастен, но сохранит возможность думать. Тогда, может, он сможет выбраться из ада, в котором сам себя поселил?.. Альберих шатался из стороны в сторону на ходу. Оглянулся. Он ушёл не так далеко. Да и шëл он наугад, ведь дорогу до Мондштадта не помнил. Он просто шагал по тропинке, надеясь, что та приведëт его в город. Он оглядывался слишком часто. Знал, что дороги назад не было, однако не мог не оглянуться. Пели птицы. Кэйа не слышал этого пения из-за шума в ушах. Ноги начинали подкашиваться. Вдали показались высокие стены. Идти до них было ещё долго, даже слишком долго для того, кто уже еле держится на ногах. Он сел на траву. Пытался перевести дыхание. Лëг, убрав руки за голову и начав разглядывать небо. Может, ему не стоило уходить? Стоило подождать ещё несколько минут на крыльце? Может, Дилюк бы одумался? Желание вернуться обратно пропадало так же резко, как и появлялось. Что-то не так. Всë не так.

***

Дилюк резко распахнул двери винокурни, второпях сделав шаг наружу. — Кэйа, я… — сначала он почти крикнул, а потом его голос резко затих, когда он перед собой никого не увидел. Рагнвиндр огляделся. Тоже никого. В груди что-то свело болезненной судорогой. Он шëпотом выругался, продолжив стоять в распахнутых дверях, не зная, куда себя деть. Дилюк стал потирать ладони. Оголённые пальцы пробрались под плотную перчатку и стали то поглаживать, то настойчиво тереть. Рагнвиндр размял плечи, наклонил голову влево и вправо, размяв шею. Немного легче. Но ему определённо стало бы ещё легче, увидь он перед собой высокую фигуру с синими волосами. Он успел тысячу раз пожалеть о содеянном и тысячу раз возненавидеть себя и свои чувства. Что он за человек-то такой? Разве эмоции не делают людей — людьми? Если Дилюк так этих эмоций боится, разве он человек? Разве является человеком тот, кто выгоняет на улицу того, кто в нём нуждается больше, чем в воде? Дилюк сделал несколько шагов вперёд. Вновь огляделся. Вновь никого. Вновь один и тот же пейзаж вокруг, где ни единой человеческой фигуры. Рагнвиндр вглядывался в гущу деревьев вдалеке, надеясь увидеть что-то меж стволов. Ничего. Он взглядом обвёл подножия скал. Тоже ничего. Кэйа правда ушёл? Где он сейчас? Звать Дилюк не рискнул. Позади винокурни — рабочие, внутри — горничные. Никто не должен знать, что ему не всë равно. Даже сам Дилюк. Есть рядом Кэйа или нет — всë одинаково. Одинаково больно. Больно от того, что они рядом, но ещё ближе, ближе душами, они быть не могут. Больно от того, что они далеко друг от друга, ведь Дилюк не может заглянуть в голубые глаза, потерявшись в лазурной бездне. Но сейчас — ещё хуже. Рагнвиндр не знает, где носит этого… сейчас Дилюк даже не мог придумать, как его назвать. Этого… сумасшедшего. Пытался свести счëты с жизнью, а теперь, без единого предупреждения, скрылся из виду, не подавая никаких тёплых надежд. В отсутствии предупреждения Дилюк виноват сам, однако… Всë равно что-то не так. В сердце бьёт холод, в лëгкие — жар, в голову — пустота. Это до ужаса странно, до онемения непривычно и, каким бы общим это слово ни было, больно. Каким бы Дилюку Кэйа порой не казался идиотом, он им всегда будет дорожить. Он всегда будет хотеть быть рядом, хотеть защищать и помогать. Он будет пытаться найти время для этого. Даже тогда, когда путешественница только-только прибыла в Мондштадт и попалась на уловку Кэйи о сокровищах, Дилюк появился в подземелье и сразил мага Бездны, стоило Люмин и Кэйе распрощаться. Альберих изначально знал о появлении мага Бездны, Рагнвиндр же был вынужден делать расчёты уже по дороге. Однако это не отменяло того, зачем он там появился. Он просто не хотел, чтобы Кэйа из-за своей излишней любви к адреналину вновь подвергал себя опасности. Адреналин адреналином, но иногда Кэйа переходил все границы. В вечера редких выходных его можно было найти на утëсе Звездолова. Ну или на пляже под ним. Это увлечение, которое рано или поздно доведёт его до чего недоброго — прыгать с высокого утëса, когда внизу толща морской воды, удар об поверхность которой равен удару об камни, про себя вести отсчёт, а потом раскрывать планер, игнорируя мимолетную боль между лопаток, где находилось крепление, с трудом справляясь с управлением, пытаясь вывести планер в стабильное положение, пытаясь не разбиться о скалы позади, пытаясь не перевернуться, а плавно спуститься на пляж внизу только для того, чтобы через полчаса вновь очутиться на утëсе и прыгнуть снова, ощущая секунды свободного падения и получая удар свежего воздуха в лицо, а потом снова открывать планер, но только из необходимости, ибо падать ниже было уже слишком травмоопасно — появляется риск потерять планер вовсе или сломать позвоночник, однако Кэйю даже это не останавливало, напротив, факт того, что свободное падение может стать последним, что он почувствует прежде тем, как разбиться об острые скалы, разжигал в нëм ещё большее желание открыть планер в нескольких десятках метров от поверхности воды или не открывать вовсе, чтобы просто разбиться и забыть обо всëм. Такие свои решения он никогда не взвешивал. Всë приходило спонтанно, и в этом была своя прелесть. Он любил это. В этом и был весь Кэйа. Альберих должен двигаться дальше. Если он продолжит лежать на траве, то он вполне может заснуть, а долго оставаться на открытой местности без защиты — небезопасно. Он встал. Отряхнул одежду. Огляделся: вокруг никого, как он и ожидал. Кэйа вновь окинул взглядом далëкие городские стены. Хотелось и вернуться в город, и остаться здесь. Может, всë же вернуться?.. Этот вариант Кэйа откинул почти сразу. Нет. Он не вернëтся. Выгнали, значит, назад не ждут. Иначе и быть не может. Оставшийся путь он прошёл почти что с закрытыми глазами. Не хотелось ничего перед собой видеть. Ноги подкашивались, Кэйа терял равновесие и всеми силами старался не свалиться на землю. Глаза пришлось всë же открыть. Впереди мост. Голуби мирно клевали зëрна, которые им подбрасывал маленький мальчик рядом. Альберих пытался вспомнить, как его зовут, однако не смог. Сколько бы он не вглядывался в лицо мальчика, он не мог вспомнить имени. Все лица мондштадцев были ему знакомы, они врезались в память, но связь с именами, кажется, оборвалась. Кэйа попытался проследовать вдоль края моста, чтобы не спугнуть голубей. Но в один момент всë снова пошло наперекосяк: ноги предательски подкосились, Альберих был вынужден резко дëрнуться, хватаясь за парапет. Голуби испуганно повернулись в его сторону, а в ту же секунду уже взметнулись ввысь, теряясь из виду. Мальчик только недовольно топнул ногой, окинув Кэйю гневным взглядом, и убежал в город. Голова начинала болеть сильнее с каждой секундой. Кэйа едва переставлял потяжелевшие ноги, отчаянно цеплялся за парапет. Перед глазами плыло, мир смешался в единое пятно. Даже стражники у ворот, Кэйа их не видел. Не видел, как они испуганно между собой переглянулись, кивнули друг другу, натянули приветливые улыбки и отдали честь своему капитану. Альберих перешёл мост. Опоры сбоку уже не было. Он начал шататься из стороны в сторону, пытался взять себя в руки, однако был слишком для этого слаб. В мыслях неслось лишь одно: «Только бы дойти». Но и эта короткая мысль прервалась. Он повторял и повторял себе эту фразу, и правда надеясь, что сможет дойти до дома. Он прошёл через ворота, на секунду остановившись, переводя дыхание. Снова задрожали ноги, но в этот раз Кэйа устоять не смог. Он рухнул на колени, уперевшись руками, чтобы не разлечься на камнях. Кэйа огляделся. Пока его позорное падение никто не заметил. Он поднялся, в глазах снова потемнело. Альберих шёл по памяти, надеясь не ошибиться дверью и попасть к себе домой, а не вломиться к соседу. Больно. Больно стоять, больно идти, больно даже существовать. Была бы возможность телепортироваться прямо в свою спальню, Кэйа непременно ею бы воспользовался. Но никакой точки телепортации там, к большому сожалению, предусмотрено не было, поэтому Альберих мог надеяться только на свои обессиленные ноги, мышцы которых то и дело охватывали слабые судороги, ещё больше мешающие ходьбе. Казалось, что кости начали крошиться, настолько он был слаб. Он уже ничего не видел перед собой. Лишь с трудом нагнулся, под ковриком нашёл запасные ключи. Едва хватило сил, чтобы отпереть дверь. Стоило захлопнуть дверь за собой, Кэйа снова рухнул на колени, а потом и вовсе распластался на полу, щекой упираясь в холодные доски. Альберих не пытался встать, не пытался даже доползти до двери напротив, чтобы оказаться в спальне и лечь отдыхать уже на уютную кровать. Сейчас и пол казался не менее мягким. И чëрт бы с этой кроватью. Позже Кэйа обязательно задумается о том, чтобы устроить перестановку мебели и предусмотрит диван или хотя бы кресло в прихожей. Но только позже. Не сейчас, когда все мысли растеклись по холодным половицам, а сознание спряталось в тёмном углу. Даже во сне он не двигался, сил едва хватало на дыхание. Погрузившись в глубокий сон, не видя снов или кошмаров, Кэйа распластался на полу, словно тряпичная кукла.

***

Небо озарял алый закат. Рваные края облаков напоминали брызги свежей крови. Небосвод больше был похож на место жестокого убийства. Алел и диск солнца, уходящий за горизонт. Словно он и кровоточил. Винокурня, казалось, опустела в один миг. Сосулька на высоком потолке пропала, будто её никогда не было. Но что-то было не так. Вокруг вновь всë похолодело и стало пустым, безжизненным и скучным. Дилюк стоял в дверях спальни, не решаясь сделать шаг внутрь. Последние солнечные лучи пробирались сквозь щель между штор, оглаживая дорогую мебель и до блеска начищенный паркет, прежде чем покинуть комнату. Смятая постель. Он велел Аделинде не убираться на втором этаже. Не знал, зачем. Просто не трогать ничего там. Всë напоминало, все мысли сходились к одному. Рагнвиндр сжал кулаки. Он решительно сделал шаг в комнату, прикрыв за собой дверь. Поправил простынь, взбил подушки и накинул сверху одеяло, поправив его. И вот. Как будто ничего и не было здесь. Не было извинений. Не были пролиты горячие слëзы. Не было искренности. Ничего не было. Что-то на полу привлекло его внимание. В уходящем солнечном золотом луче что-то сверкнуло. Дилюк вгляделся. Глазная повязка. Это сверкнула её маленькая застёжка. И лучше бы Дилюк этого не видел. Это душит. Кто ещё больший лжец, Дилюк или Кэйа? Внутри вскипели чувства. Отвращение и ненависть, забота и тоска. Так много смешалось, что себя понять невозможно. Едва ли не до скрипа сжав зубы, Дилюк попытался очистить разум от лишних мыслей. Но их стало только больше. Он дёрнулся, а потом, вскипев раздражением и злостью, ударил подушку. И ещё раз, и ещё. Какой бездушной тварью надо быть, чтобы выставить на улицу единственного дорогого человека, который и так балансирует на краю пропасти? Он человек. Он ошибся. Он пытался себя этим утешить, обнимая за плечи. Дилюк едва пережил смерть отца, однако утрату ещё полностью принял. И теперь он снова совершал непростительные ошибки. Ошибки человечны, но некоторые из них влекут за собой огромную плату и сломанную до конца дней жизнь. Дилюк не готов потерять ещё кого-то. И не может ничего с собой сделать. Слова срываются сами собой, сами, чëрт возьми! Это так глупо, но неконтролируемо. Самоконтроль у Рагнвиндра возведён в совершенство, однако именно Кэйа удостоился стать причиной его слабины. Именно Кэйа, а с ним ошибаться нельзя. Потому, что дорог? Потому, что раздражает? Дилюк может говорить об одном, а мысли будут совершенно о другом. Если бы можно было вернуться назад во времени, вместо «проваливай» прозвучало бы «ты дорог мне». Ночь постепенно забирала мондштадтские земли в свои тëмные непроглядные объятия. На небе загорались звëзды, совсем скоро прячущиеся за большой тучей. Дилюка как будто сотрясло, это ощущалось как сильнейший удар. Все эмоции резко угасли. Не осталось ничего. Не было ни капли гнева или раздражения, не было грусти и тоски. Лишь заныло за грудиной, но и это чувство казалось чужим, не его, это не у него болит, а у кого-то другого, это не его ощущения. Казалось, будто Рагнвиндром кто-то управлял, словно марионеткой, дёргал за ниточки, а Дилюк и исполнял, не имея выбора. Он подошёл к окну. Шатаясь, едва переставляя ноги. Раздвинул шторы и стеклянным взглядом уставился в непроглядную темень. Его глаза были ярки, словно два костра, которые могли стать проводниками тёмной ночью, однако весь свет в них давно погас. Не осталось задорного прищура, не осталось весëлых бликов. Лишь алая бездна пустоты, не имеющая дна. Луна взошла на своё законное место в небесах. Лишь в этом была стабильность, в том, как луна сменяла солнце ночью, а солнце сменяло луну днём. Так будет всегда. Каждый вечер небо озаряет алый закат, сгорающий дотла во тьме. Он символизирует конец, знаменующий скорое возрождение. И так мир проводил спокойную ночь, предаваясь мечтам во снах. Каждое утро земли Тейвата встречают рассвет — это символ начала чего-то нового и веры в будущее, такого же светлого, как восходящее над горизонтом солнце. На то, что постоянно, всегда можно положиться. Оно не закончится, не будет прервано несчастьем. Становится страшно что-то менять. Неизвестность пугает. Если долго смотреть во тьму, тьма начнёт смотреть в ответ и жечь. Но все сердца требуют перемен. В глазах, в смехе, в слезах и в пульсации вен — все ждут перемен. Хрупкие лепестки лилий начали понемногу высыхать и желтеть. И цветы не вечны. Не вечны люди, не вечно счастье. Вечна лишь пустота, что постоянно дышит в спину. Сердце Дилюка сжималось, уже не в силах выдерживать всю боль. Впивались сотни мелких осколков, оставляя глубокие раны. Нежное нутро обрастало новыми и новыми рубцами. Пульсацию он чувствовал в висках и руках. Эти удары сердца почему-то ощущались последними, словно вот-вот оно остановится, и всë в один миг закончится. Рагнвиндр честно признавался в том, что и сам думал о том, чтобы собственными руками оборвать свою жизнь. Но чувство долга было выше. При каждой такой мысли он чувствовал себя идиотом, не ценящим жизнь. Желание окончить все страдания его не покидало никогда, но, в любом случае, смерть перестала быть лучшим вариантом. Не будет жизни — не будет ничего. Не будет радостного смеха до слëз и боли в животе, не будет тихих вечеров в компании чашки чая и любимой книги у камина, будут упущены миллионы улыбок, будут упущены моменты, за которые многие душу готовы продать. Не будет воспоминаний — они задохнутся в петле вместе со своим владельцем, они окажутся в гробу, три метра под землёй. Может, такова структура глаза Бога? Ведь он дарован за пройденные жизненные испытания. Разве не должен владелец быть благодарным небу? Дилюк был благодарен за дарованную ему силу. Помнил, как в детстве учился магии, иногда по неосторожности обжигая руки. Кэйа не был благодарен. Для него это — символ тяжëлой битвы и плод раскрытой истины, напоминание о том, что груз вины он понесëт через всю жизнь. Он не справлялся. Он перестал хотеть оставаться живым, он не чувствовал в себе жизни, ведь внутри был убит, а по земле бродила лишь оболочка без цели. Тело и душа должны умирать одновременно. Разве не таковы простейшие природные законы? Видимо, не таковы, раз тому, кто жить не желает, отказали в контроле над стихией. Эта способность должна к нему вернуться… когда он снова захочет жить. Дилюк ушёл в себя, ничего вокруг не замечая. Он пытался понять, как можно было прийти к тому, чтобы наложить на себя руки. Одно дело — думать об этом, второе — уже перешагнуть точку невозврата. Пальцы впивались в деревянный подоконник, грозясь его сжечь. Он сверлил взглядом ночную темноту, как будто чего-то ждал. Может, он ждал восхода солнца? Время растягивалось в вечность. И внутри этой вечности жизнь так коротка… пытаться сократить её ещё больше — уму непостижимо. Рагнвиндр пытался понять. Пытался принять. Честно пытался, он думал над тем, что сотворил, думал над своими словами и действиями. Ведь это он открыл перед Кэйей гроб. Дилюк пытался представить, что бы заставило его влезть в петлю. Только ничего на ум не приходило. Он не мог назвать себя счастливым человеком, но он настолько привык к тупой боли внутри себя и одиночеству, что не замечал ни того, ни другого. Это — уже давно части его жизни. Он смирился с ними. Пусть он продолжал страдать, но было хотя бы уже не так больно… обычно. Мысли упирались в два итога, где один противоречил другому. Суицид — удел слабых. Удел тех, кто не справился, сдался, отчаялся, увидел выход лишь в смерти. Они не были готовы продержаться ещё чуть-чуть, ведь чёрная полоса жизни уже подходила к концу. Суицид — удел сильных. Они смогли перешагнуть через точку невозврата. Они не обернулись, шагнув с обрыва. Это высшая степень смирения и бессилия. Они смирились с тем, что бессильны перед своею судьбой, смирились с чужими слезами и своей будущей неопрятной могилкой. Но первое больше на правду походит. О втором будут говорить те, кто оправдывает себя после счастливого выживания. Это похоже на бред. Лишь первое — верно. Но что-то ведь должно довести некогда имевшего несравнимую волю к жизни юношу до этого отчаянного шага?.. С самого детства Дилюк и Кэйа видели друг в друге пример для подражания. Дилюку не хватало навыков расчёта вражеских действий, а Кэйе — физической силы. Они сливались в дуэте, где каждый проявлял высшее своё качество. Альберих никогда не был похож на того, кто готов покончить с собой. Тем более, так жестоко. Сколько он мучился, прежде чем потерять сознание? Сколько тело без сознания пролежало на полу, прежде чем на помощь по счастливой случайности подоспела Люмин? И что было бы, если бы не те документы?.. Дилюк тряхнул головой. Было — прошло. Он не хотел углубляться в прошлое. Если он слишком глубоко нырнет в пучину былых дней, он никогда более не найдёт оттуда выход. По плечам побежали мурашки. Холод? Волнение? Не знал и знать не хотел. Побежали дальше, по лопаткам, пояснице… это точно не от холода. Рагнвиндр просто… волновался. Волновался за что? За свою винную индустрию, точно. За то, что со всеми сегодняшними мыслями и происшествиями не отдал никакого времени работе. С трудом он оторвал руки от подоконника, к которому, казалось, уже должен был намертво приклеиться. Застыл на месте, что-то прикидывая. А потом, развернувшись на каблуках, покинул комнату. Открытая дверь впустила в спальню поток воздуха, колыхнувший нежные лилии. Дверь громко захлопнулась. Цветы снова дëрнулись, и в этот раз от одного отпал некогда изящный, но уже засохший, лепесток, и упал совсем рядом с вазой. Потеряв единственный лепесток, цветок как будто потерялся сам, уже не был таким красивым, такой бы никто не сорвал у реки и точно бы никому не подарил. В своём кабинете Дилюк щелчком пальцев зажëг свет. Всë так же холодно и одиноко. Лишь кипа бумаг на столе возвращала его в реальность. Буквы прыгали. Перед глазами плыло. Голова начинала гудеть всë сильнее с каждой минутой. И чаще вместо того, чтобы смотреть на документы, Дилюк оборачивался к окну, глядя за него, и мог видеть что-то снаружи только сквозь свою тень на стекле. Тихая ночь была точно интереснее ненавистных бумажек. Чернила с пера капнули на стол. «Вот чëрт», — лишь пронеслось у Дилюка в мыслях. Стëр каплю первой попавшейся под руку салфеткой, и это синее пятно тут же слилось с десятком таких же рядом. Рагнвиндр вздохнул. Сколько можно себя корить за каждую кляксу, если таких же уже под сотню? Хотя, может, какие-никакие осторожность и сосредоточенность смогут уберечь этот стол от новых пятен? Чернила уже давно въелись в древесину, и их уже ничем не вывести. Разве что стол менять. Строки плясали в быстром танце, путаясь между собой. Дилюк зачастую по нескольку раз читал одну и ту же строчку, уже переставая понимать её смысл. И тогда читал снова, хватаясь за лист обеими руками и почти вплотную поднося к глазам. Встречающиеся в тексте числа выбивали из и без того сбивчивого чтения. Даже приходилось уделять отдельное внимание мысленному представлению количества указанного товара. Раньше Рагнвиндр делал это интуитивно и никогда не ошибался, а сейчас всë с ног на голову перевернулось. Когда нужно было ставить подпись, рука как назло начинала дрожать. Выглядело так, что подпись он ставил при не совсем трезвом разуме. Но разве могло такое произойти? С каждой минутой усиливалась боль за грудиной. Дышать становилось тяжелее. По спине снова забегали ненавистные мурашки, которые появлялись тогда, когда Дилюку стоило лишь начать переживать о чëм-то. «Где он сейчас?» Пушистый кончик пера неминуемо оказывался во рту, пока Дилюк вглядывался в буквы, которые, очевидно, уже начали жить своей жизнью, ведь такие текстовые вихри никакому объяснению не поддавались. Сколько угодно Дилюк может обманывать себя, но ложью очевидную правду он не скроет. Но он будет продолжать этот театр имени бессмыслицы. Он — актёр, и он же — зритель, которого пытается обмануть единственный актёр со сцены. Это может продолжаться до бесконечности. Что нужно, чтобы остановить это? Чтобы его крохотную вселенную размазал метеорит? Или же в центре этой крохотной вселенной должен поселиться кто-то ещё?

***

Стоило открыть глаза, тело непроизвольно дëрнулось от неожиданно появившейся боли. Руки и ноги затекли, а шея противно ныла. Попытался встать — заболела ещё и спина. Про себя Кэйа усмехнулся, хватаясь за поясницу и что-то шутя о приближающейся старости, а потом сразу пристыдился нелепой мысли. Он взглянул на часы. Уже глубокая ночь, два часа. Неужели он проспал половину дня? Хотя было неудивительно. И по-прежнему хотелось спать. По окнам настойчиво барабанили капли дождя. Иногда кажется, что под такой шум невозможно уснуть, но он, наоборот, позволяет как можно быстрее отправиться в путешествие по снам. Для кого-то — по кошмарам. Для кого-то — по кромешной тьме. В темноте, наощупь, Кэйа закрыл на замок за собой дверь, которая всë то время оставалась открытой: стоило нажать на дверную ручку, чтобы проникнуть внутрь. Но тревога из-за незакрытой двери его не тревожила в том глубоком сне. Сейчас хотелось провалиться в такой же, только на чëм-нибудь помягче пола. Спустя несколько секунд Альберих уже спиной упал на свою мягкую кровать, сразу укутавшись в одеяло. Холодно. До шкафа дойти будет сложно, ведь ноги снова стало сводить судорогами, а оставленная ему Дилюком одежда продолжала валяться где-то на полу перед входной дверью. Всë равно помялась по дороге, уже нет смысла бежать и расправлять её. Снова заурчал живот. Безумно хочется есть, однако «Хороший охотник» закрыт, а кухня дома давно пустует. Хотелось хотя бы глотнуть воды, ведь в горле ужасно пересохло. Болели глаза. На груди вновь словно лежал тяжёлый камень. Конечности то и дело сводило, от чего Кэйа резко дëргался и пытался перетерпеть, лишь шипя сквозь зубы. Он хорошо умел терпеть боль, какой бы та не была. Но порой она просто раздражала. Когда судороги отступили, Кэйа нехотя разлепил тяжёлые веки. Почему-то только сейчас в нос ударила пыль. Захотелось чихнуть. Душно. Окна были закрыты на протяжении всей недели. Подумать только — всего неделя прошла. А казалось, что целая вечность… Кэйа винил себя за то, что утруждал Дилюка заботой о себе. Когда он вернулся домой, на сердце стало хоть немного легче, но время там навсегда прожгло огромную дыру. Мягкая кровать и пыльное постельное бельë. Не хватало только паутины по углам. Пусто. Нет ничего, что напоминало бы о счастливой жизни когда-то давно. Если на винокурне, при одном только взгляде на зеленеющую траву вокруг и пока ещё не поспевшие гроздья винограда, где-то в глубинах души начинали теплиться воспоминания о прошлом, то здесь воспоминания выдавали лишь одно. Да и память подводила, Кэйа мало что помнил о том самом дне. В гулкой тишине Кэйа слышал лишь тяжёлое биение своего сердца, отдающего в виски. По-прежнему тряслись руки. И в глазах лишь пустота. Блеск и искры в них потухли тогда, когда лишь начали загораться. Холодно. Одеяло не спасало. Казалось, что Кэйа оказался на Драконьем хребте и лëг на снег в одной только рубашке. Кололо кожу, словно в каждый её миллиметр впивались тысячи тонких невидимых игл. Только этот холод шёл уже не от глаза Бога. Из сердца и души, что покрывались льдом быстрее с каждым днём. Видимо, растопить его мог лишь кто-то другой… Он просто хотел, чтобы его любили. Это желание убьёт его. Всего лишь хотел, чтобы его любили… Кэйа утонет в этом желании, не находя рядом никого, кто бы смог помочь. Он будет цепляться за каждое чужое слово, ища в нём теплоту и заботу. Будет хватать уходящих за рукава, позже резко меняясь в лице и притворяясь, что ему наплевать. И давно понимал, что любовь ему не светит. Он оступится, упадёт в ледяную воду, такую же, как резко резко остывшие к нему чувства. Ходил по кругу, всем нутром кричал сквозь тьму прожитых дней. А потом замолкал, озираясь, в надежде на то, что никто не слышал его глупых мыслей о счастье быть любимым. Он клялся себе и стенам, что откажется от этого желания. Жить мешает, да избавиться больно. Словно его охватила неведомая хворь, и чем бы он не лечился, с каждым годом было хуже, а лекарства — алкоголь и сотни случайных знакомств — теряли свою эффективность. Кэйа хотел быть любимым, но не желал любить. Если он полюбит, то будет разбит ещё сильнее. Сердце на части разорвётся. Вновь он будет кричать внутри, но улыбаясь снаружи, взглядом провожая уходящего прочь. Желая броситься вперёд и упасть на колени перед, унижаясь окончательно, хвататься за холодные руки и молить не уходить. Но он не сделает этого. Он не сделает ничего, чтобы удержать, когда уже конец обозначен, боясь, лишь с улыбкой провожая. Но снова он ходил прямо по лезвию ножа. Каждый жест заботы распалял в нём надежду на большее, за которую он был готов убить себя в ту же минуту, лишь бы потом не убиваться из-за своей наивности. Потому и ушёл тогда, боясь возвращаться. Кэйа мысленно молил всех Архонтов, только бы Дилюк не попадался ему на глаза ближайшее время. Молил, что тот его просто забудет, что вернётся к тому холоду, что проявлял всегда. Альберих знал многое, даже, порой казалось, слишком многое. Знал древний утерянный язык Каэнри’ах. Смыслил даже за некоторые дела Селестии, выстраивая десятки логических доводов. Лучше уходить мыслями к тому, чего никогда не коснулся бы физически, туда, далеко, до куда не дотянуться, вырывая руки, чем оставаться здесь. Не смыслил лишь в самом приближëнном — в себе. Чего он хочет добиться на закате своих лет? Для чего он существует? Перед глазами маячила табличка «нет выхода», сжигая надежды. В душе, ставшей коробкой изо льда, пылал огонь, что каким горячим бы ни был, растопить свою тюрьму не мог. Желание любви — оно такое низкое и простое, что тошнит. И Кэйа не хотел его исполнения. Хотел, чтобы его просто не было, ведь любовь всегда боком выходит. Или же он снова тонул во лжи самому себе? Это нож, подставленный к горлу — ещё не больно, но страшно выдохнуть. Коснуться — влюбиться, но порезаться о чувства в ту же секунду, а потом умереть, истекая кровью несбывшейся мечты. Кэйа беспомощен перед своей судьбой, и, вроде как, готов смириться, однако по-прежнему что-то мешает. Он храбро разворачивался лицом к своей судьбе, раскинув руки в стороны и открывая грудь под все удары, и холод его насквозь поражал, откидывая назад, в непроглядную тьму самого начала. Он влюблялся, пусть на ничтожные дни или даже часы, и влюблялись в него, даже на долгие годы. Он не любил, и его не любили — не знали достаточно хорошо. Это столь разные вещи, которые многими воспринимаются как одно и то же. Любовь можно пронести сквозь года. Это тепло, забота и искренность, которые будут витать вокруг пары до конца дней. Влюблённость — жаркий огонь страсти, который зачастую тухнет так же быстро, как возгорается. Лучше бы его сердце заледенело навеки, только бы по кому-то не страдало. Проще было переломать рëбра, вырвать сердце и бросить его в огонь — пусть горит в ярком пламени, отдаваясь парой последних ударов, пока бывший его обладатель захлёбывается кровью и собственными слезами. Лежать можно сколько угодно, а сон так и не придёт. Кэйа поднялся с кровати, тут же ощущая могильный холод вокруг. Его небольшая квартира в одном из мондштадских домов полностью выстыла без жизни в ней. Точно ли здесь Альберих прожил последние четыре года? Это место казалось чужим. Казалось, что кожа вот-вот начнёт покрываться ледяными узорами. Так холодно не было даже зимой среди сильной метели, когда снег забивался в ботинки и за шиворот. Кэйа осматривался, не находя в себе сил даже зажечь свечу. Полки пусты, на них ничего нет, за исключением тонкого слоя пыли. Лишь изредка свои места занимали рамки с фотографиями, что были или отвëрнуты к стене, или лежали фотографией вниз. Только две пустые и одна, пустая лишь наполовину, бутылки вина отвлекали от до ужаса странной пустоты вокруг. Когда-то он нарушил своё правило. «Никогда не пей один» — то, что он соблюдал долгие годы. Случилось так, что пришёл в таверну слишком поздно, и собеседника было не найти, а сон шёл лишь на пьяную голову… так и случилось. Случились крик на всю квартиру, в кровь избитые об холодный пол руки, вмятины на крепких стенах. А потом мысли, мысли, мысли, их сотни и тысячи, миллионы, они неслись по разуму, вопросы искали ответы, а ответы терялись в вечности разбитых стремлений. Тот самый ненавистный сердцу выбор вставал впереди всего чëтким тёмным образом… но Кэйа не мог выбрать. Это то, что он глушил огромной компанией вокруг себя? В глаза бросилась потрëпанная верёвка, лежащая на пороге спальни. Снова в голову как будто что-то ударило, и к Кэйе вернулась очередная порция воспоминаний. Тогда, когда он решился на такой отчаянный шаг, он уже выбрал для себя несколько вариантов: повешение и отравление. Самые надёжные. Из петли он не выберется, как бы не захотел, а действие препаратов вспять не повернуть. Эта верёвка могла бы стать виселицей, не будь она слишком для того короткой. Оставалось одно, и насчёт этого Кэйа нервничал больше всего. Он не был лишён информации о том, что после тяжёлого отравления его жизнь, вероятно, прежней больше не будет. Однако желание покинуть этот мир было намного больше. А потому Кэйа решил рисковать. И о покупке другой верёвки не задумался, о чëм сам себе много раз усмехался и жалел. Рискнул. Теперь он стоял посреди холодной тёмной комнаты, цепляясь взглядом за потолок. Брошенный и несчастный, практически бессильный перед своей судьбой. А что бы было, если бы тогда он действительно умер — что представлял себе Кэйа? Ничего особенного. Пару дней горожане поплачут, что в таверне больше некому излить душу. Появятся небольшие сложности в Ордо Фавониус, но Альбериха быстро заменят. В конце-концов, он не единственный капитан, таких, как он, ещё девять. Справятся как-нибудь. Разве что орден потеряет хорошего стратега, но и это поправимо. На его могилу, что расположится где-то в самом укромном углу кладбища, принесут всего пару скромных букетов. Почему в укромном углу, под деревом, да так, чтобы могильная плита была неприметной? Самоубийц не хоронят со всеми, не хоронят при церкви, однако телу Кэйи отдадут должное уважение, и он будет погребён не так далеко от других. Люди живут, пока жива о них память? Верно. Пока восхваляются подвиги и простая человеческая доброта, человечество будет жить. Предки будут жить в сердцах новых поколений. Но… заслуживал ли Кэйа жить в чьём-то сердце после окончания дней своих? Достоин ли он занимать там место при жизни?.. Ночью все ощущалось по-другому. В жизни Альбериха были сотни бессонных ночей, но каждая была как первая. Такая же пустая, полная ненависти и страха к самому себе. Зеркало. То самое, в котором отражалось всë. Немые крики о помощи, отвращение и страх, сменяющийся гневом. Перед этим зеркалом Кэйа заново учился улыбаться, хоть и сводило скулы. Перед этим зеркалом Кэйа учился своему непревзойдённому актёрскому мастерству — всë-таки, слово «актëр» звучит намного лучше, чем «лжец». Является ли оно столь же точным? Но суть одна — он притворяется кем-то другим. Перед этим зеркалом Кэйа лил слëзы, гневаясь на самого себя за слабость и еле держась, чтобы не ударить себя по лицу. Перед этим зеркалом Кэйа подбирал себе наряд, ведь яркий образ сможет хоть немного скрыть недостатки души. Теперь Альберих снова смотрел в это зеркало. И себя не узнавал. Даже он сам привык видеть себя уверенным и весёлым. Куда же подевался этот образ, эта маска, которую он собственными руками изготавливал на протяжении долгих лет, тщательно проверяя на трещины и слабые места? В каком тёмном углу пустой квартиры она потерялась? Он сделал шаг вперёд. Что-то его туда потянуло, словно дёрнуло за грудки. Остановился. Ребром ладони стëр скопившуюся на зеркале пыль. Лучше бы оставил, как есть. Безжизненный взгляд пронизывал насквозь. Глаза скорее напоминали стеклянные шары. Уставшее лицо, словно Кэйа не спал всю неделю. Фиолетовые мешки под глазами. Чëткие скулы и впалые щëки, будто его морили голодом. Бледные потрескавшиеся губы, полностью лишённые влаги. Спутавшиеся в большой колтун волосы — как Дилюк мог… впрочем, уже не важно. Альберих ужаснулся. Разве это он? Кэйа наспех расстегнул пуговицы рубашки и распахнул, оголив торс. И не почувствовал ожидаемого холода, ничего не изменилось. Тело так же было покрыто противными мурашками, вызывающими дрожь. Альберих снова взглянул в зеркало. Ужаснулся снова, когда увидел сильно выступающие рëбра. Повернулся боком. Впалый живот, через кожу которого, казалось, вскоре можно будет прощупать позвоночник. И где все те года тренировок, где спортивное телосложение и мышцы? Диета диетой, но ведь не должен же был Кэйа превратиться в живого скелета за одну неделю… Ужас сменился ненавистью. Кэйа не узнавал себя в отражении. Как он утром покажется людям? Что о нëм скажут? Правда… всем известно о его попытке уйти из жизни. Бояться уже нечего, но пугающе больной внешний вид на руку не сыграет. Создавалось впечатление, что Альберих только что вылез из могилы, при этом выглядя так, будто снова вот-вот свалится замертво. Парень, смотревший на Кэйю из зеркала, был не тем, кого Альберих привык там видеть. Может быть, таков был истинный облик его души — истощённый и пугающий? Руки сжались в кулаки с такой силой, что разом хрустнули все костяшки. Чëрт бы это зеркало побрал. Секунда — и отражающую поверхность уже изрезали трещины, а кисть руки Кэйи пронзила острая боль. Альбериху пришлось приложить усилие, чтобы оторвать руку от разбитого зеркала. В костяшки впились осколки, и по пальцам уже тонкими струйками бежала кровь. Взгляд бегал от кровавой руки к битому зеркалу. Каждый раз, когда Кэйа встречался взглядом с отражением, его передëргивало. Осколки, что впились в руку, боли приносили всë больше и больше. Взгляд отражения становился всë более напуганным. Теперь Кэйю что-то дёрнуло назад, оттолкнуло. Несколько шагов назад и, уперевшись спиной в стену, он сполз по ней вниз, садясь на остывший пол. Он тëр глаза здоровой рукой, израненную сложив на колено. Нет-нет-нет, он не заплачет сейчас, он будет держаться, и не важно, сколько. За последнее время слëз было слишком много, и за это Кэйа себя уже наказал. Не заплачет, глядя в разбитое зеркало напротив, в своë же измученное лицо и глаза, которые никогда не вспыхнут счастьем. Для этого он и ударил это чëртово зеркало, да так, что погнулась и треснула и доска, что держала стекло, вывернув все осколки ему в кулак. Для того, чтобы не пустить слезу беспомощности. Чтобы не казаться слабым самому себе. В иной раз он бы пошёл в таверну, но там всë бы напоминало о… Кэйа разглядывал изрезанную осколками руку. Большие куски стекла уже выпали сами, а мелкие по-прежнему оставались внутри порезов. Всë, что ему оставалось — второй рукой аккуратно пытаться вытащить осколки, шипя от боли. Потом вытереть руки от крови первым попавшимся на полу пыльным куском ткани. Хвататься за голову, едва не вырывая столь любимые кому-то волосы. Пытаться совладать с самим собой, сбежать. Кэйа не боялся одиночества. Кэйа боялся самого себя. И каждый взгляд в ненавистное сердцу зеркало подпитывал этот страх всë больше. Он превратился в монстра из своих детских кошмаров.

***

Чëрт бы побрал это утро. Мало того, что оно началось с мыслей о незаконченной работе, так ещё и с ноющей боли в спине и шее. Это ведь надо было отключиться прямо за рабочим столом, угодив носом в стопку важных документов… Дилюк потянулся, игнорируя боль. Потëр глаза, пытаясь вернуться к реальности. Взглянул в окно. Он ожидал увидеть освещённые ярким полуденным светом виноградники или даже золото вечернего солнца. Вопреки своим ожиданиям, он увидел лишь раннее утро. Самый конец рассвета, когда солнце почти полностью вышло из-за горизонта. Сил не было, будто и вовсе не спал. Глаза слипались, и Дилюк рисковал вновь провалиться в сон. Но и вставать не хотелось. Не хватало сил даже на то, чтобы перебраться на диван рядом. Где-то за окном наверняка пели птицы, а в нескольких километрах отсюда, в городе, уже кипела ранняя утренняя жизнь. А что, если всë это ненастоящее? Что, если это действительно галлюцинация, что сознанием была возведена в совершенство? Вокруг туда-сюда снуют видения, на самом деле не имеющие цели, существующие лишь для создания иллюзии живости настоящего. Всë, что существует вокруг — подделка. Совершенна даже иллюзия осязания. Взяв в руки какую-нибудь безделушку, можно подушечками пальцев ощупать каждую неровность, все узоры. Взглядом можно оценить сочетание цветов и блеск в свете, что проникает сквозь окно. Но её не существует. Что, если так? Что, если мысли действительно материальны? Люди привыкли считать, что всë имеет свои последствия. И в контексте иллюзии это как никогда верно. Даже самая нелепая мысль имеет последствия. Подумав о чëм-то, уже не забыть. Мысль будет биться в подсознании. И потому смерти боятся, лишь о ней узнав. А если вообразить себе новый мир? Поселить в нём себя и своё сознание, а после смерти — ещё и тело? Может ли тело переноситься через десятки миров и измерений, не искажаясь и в них не теряясь? Существует ли этот мир? Материальна ли природа, что с таким добром одаривает мерзких людишек необходимыми им для грешного существования ресурсами? Даже у иллюзии должен быть конец. Силы для её поддержания иссякнут, и она растворится во мраке. Каков истинный мир? Куда деваются души после смерти? В Селестию возносятся далеко не все, Боги Истоков — редкость, и на земле они должны отдавать всех себя на благо одной лишь иллюзии, в которую уверовали сами и слепо за ней пошли. И Боги — тоже иллюзии. Они призрачной тенью маячат где-то вдалеке, на горизонте, либо над самыми облаками. Их боятся. Одним взглядом они способны прикончить неугодных. А куда они денутся? Сгниëт оболочка, но куда пойдёт душа? Все ли боятся смерти? Откуда такое бесстрашие у тех, кто говорит, что её не боится? Это самообман, часть всей великой иллюзии. Смерть — неизбежное завершение жизненного цикла. Люди боятся неизбежного. Не избежать конца. Конец придёт всему, чем они занимались при жизни, всему, чего они добились, на что тратили время и здоровье. Оно не будет иметь смысла, когда покинет иллюзию. Есть ли жизнь вне этого экрана? Что такое смерть? И ведь узнать не дано, это билет в один конец, оттуда никто не возвращался. Всë равно, что прыгнуть в бездонную яму, пообещав вернуться. А что, если смерть — существо? Что, если у неё есть тело? Есть кровь и плоть? Это значит, что она может испытывать боль. Что, если люди — лишь раны на её теле, и при освобождении души от смертной оборочки рана заживает? Сколько же таких ран на её несчастном теле? Материя трескается, мир раскалывается на крошечные кусочки. Загоняются иголки под ногти, режет где-то под кожей. Кинжал вонзается в горло. Рвутся артерии, лопаются вены, пухнут и болят огромные язвы на коже. Возрождается смерть. Вечность циклична. Всë, что ново — когда-то было потеряно во времени. Это ли не прямое подтверждение иллюзии? Стирается память, и люди слепнут с каждым годом. Они забывают. Забывают себя. Хотя, может, у всего есть определённый владелец, властитель и диктатор? Кто контролирует эту иллюзию? У неё вообще есть хозяин? И когда это измерение утонет в пучине хаоса? Когда оно канет в лету? Когда «хозяин» бросит очередную сломанную игрушку и перейдёт к другой, сломав позже и её? Кажется, что вселенной командует ребёнок, которому чересчур интересна жизнь человеческая. Он играет. У него много таких игрушек, много миров. Ему не страшно ломать что-то. Может, это и не ребёнок вовсе? Может, это небывалый гений, который и создал этот мир в своей голове? Дëргает за ниточки, командуя жизнями ничтожеств, живущих в его мыслях… Что, если всë это — лишь плод чьей-то фантазии? И даже воображение в этом мире тебе не принадлежит. Своего здесь нет ничего. Всë чужое. Коснуться страшно, ведь порча чужих вещей карается законом. Но какие законы внутри этой фантазии? Есть ли они здесь вообще как таковые, или их додумали маленькие частички этой большой выдумки, что возомнили себя в ней властителями? Мир вокруг меняется под стать мыслям создателя. И часть этой фантазии, понявшая, что не является отдельной личностью, продолжает стоять на месте, как вкопанная. Наблюдает за тем, как бежит поток времени, который не остановить даже самой искренней молитвой. Мимо идут другие же такие же части этой вселенной, толкаясь, смотрят, как на поломанного, бракованного, и идут дальше, так же меняясь с течением времени. Дилюк резко вздрогнул, едва не свалившись со стула. Что это за мысли? Откуда они? Он схватился за голову, закрывая уши, пытаясь спастись от звона, что с каждой секундой становился всë громче и приносил всë больше боли. Звон стих. Осталась тишина, что тоже звенела слишком громко. Только боль была уже не режущая, теперь она сжимала внутренности так, что казалось, что они вот-вот лопнут. Рагнвиндр взглянул на свои руки. Только крови на них не хватало, чтобы вновь вернуться на четыре года назад. Снова ощутить свою беспомощность и придавливающий к земле животный страх. А зачем это всë? Зачем стараться, зачем страдать, зачем жить, когда конец для всех одинаков? Ведь вечность циклична, и всë будет забыто и растворено в былых днях. Разве мы сами творим свою судьбу? Мелкие плоды иллюзии не могут контролировать её величие. Всë будет забыто. Всë будет убито. Всë вернётся к самому началу. Никогда ещё Дилюк не был столь близок к неконтролируемому желанию разбить себе череп. Тогда, может, оттуда вытекут ненужные мысли? Мысли о том, насколько он ничтожен в этой огромной вселенной? О том, что все его старания и цели не имеют смысла, пока вокруг его вселенной существуют миллиарды таких же, с которыми создатель иллюзии тоже может вдоволь наиграться? Он зашёл в тупик. Повсюду стены из мыслей о неизбежном, он застрял в прозрачной клетке своих же доводов. Никогда он не подбирался так близко к границе и без того хрупкой иллюзии. Рагнвиндр тряхнул головой. Потëр глаза. В какой момент он задумался обо всëм этом? Почему он задумался о смерти? В какой момент тема конца дней живого существа стала ему так близка? Кто был тем живым существом, за чью маленькую вселенную так волновался Дилюк? Он тяжело вздохнул. Всë же, работа его в могилу скоро сведëт. И ведь она никогда не закончится… только тот самый конец сможет поставить точку. Лучше забить голову работой, чем мыслями о страшной неизбежности. Анализом всего вокруг, в том числе и себя, Дилюк уже давно сыт по горло. Хватит.

***

День в Ордо Фавониус не задался с самого утра. Поднялась волна сплетен, что не утихала вот уже сутки. Казалось бы, время непродолжительное, однако мондштадский ветер быстро разносит болтовню. В короткую историю об ослабшем возвратившемся прошлым утром капитане уже вплетались новые детали, ничего общего не имеющие с истиной. Такова природа сплетен. Они передаются из уст в уста, первоисточники никто не фиксирует — а зачем? Так ведь интереснее, когда история обрастает новыми деталями, которые додумывает каждый пересказавший, досказывая за другим. Только ни капли правды из этих пьяных речей не выжать. Пьяны рассказчики от вина или же от собственной истории — кто знает… А эта болтовня, не подкреплённая здравым смыслом, больше всего головной боли приносила именно ордену рыцарей. Чистый лик капитана никак не сохранить, однако свободное блуждание ложной информации было недопустимо. — Я волнуюсь за него, — тяжело вздохнула Джинн, отложив перо в чернильницу и откинувшись на спинку стула. — Кому верить, когда вокруг кружит столько вариантов истории его возвращения в город? — А? — лениво отозвалась Лиза, нехотя отведя взгляд от книжных полок. — Кэйа взрослый мальчик, я думаю, он справится… если найдёт в себе силы обратиться за помощью, — резко погрустнела она. — Ну вот ты, Лиза, — Гуннхильдр неспешно поднялась со стула, — лучшая выпускница академии Сумеру за последние двести лет. Ты-то можешь чем-то ему помочь? — она отошла к окну. — У меня есть некоторые познания в психологии, но… не дано же мне излечить его душу одним ударом тока, — грустно усмехнулась Минчи. Джинн всерьёз задумалась над чем-то, продолжая глядеть в окно. Внизу туда-сюда сновали люди. Город только начинал просыпаться, рыцари понемногу подтягивались к стенам ордена. В голове билась одна мысль. Что, если уже слишком поздно? Что, если Кэйа окончательно утонул в себе, и никто его уже не в силах вытащить? Нет, ну должен же быть способ… Джинн и сама рада помочь по старой дружбе, однако примет ли Альберих её помощь? Как это наивно. Помогать, ничего не получая взамен. Вернее, получая, но спасибо на хлеб не намажешь. Вознаграждение за спасённую жизнь должно быть явно больше простой благодарности. Но ведь так считают далеко не все. Многим достаточно сияющих от счастья глаз, улыбки, что прорезает тьму. «Спасибо», что срывается с растянутых в улыбке уст, сказанное полным искренней благодарности голосом, что сразу согревает душу. Этого достаточно. Только у многих душа скрыта за семью печатями. Это огромный лабиринт, через который никому не удавалось пробраться. Всюду ловушки и тупики. Потому что это слабое место. Сильные внешне когда-то были глубоко ранены внутри. Поэтому они и стали живыми неприступными крепостями, в надежде скрыться от глаз чужих, от разумов, полных злого умысла. Но вода камень точит. — Э-эй, Джинн! — Лиза махала рукой перед её лицом, пытаясь обратить на себя внимание. — Прости, — дёрнулась Гуннхильдр, которую только что выдернули из глубоких раздумий. — Так о чëм ты? Лиза показушно хмыкнула и повернулась в сторону, уперев руки в бока. Но вскоре вновь заговорила серьëзно. — Я могу попробовать провести с ним беседу, когда увижу, что он к ней готов. — Я буду очень тебе благодарна, — с долей облегчения вздохнула Джинн, положа руку на сердце. — Не стоит. Я люблю помогать людям так же, как и ты, дорогая, — Лиза в успокаивающем жесте положила руку на чужое плечо. — Мне не сложно. А вот тебе стоит побольше отдыхать. — Нет, мне не до отдыха… — Всë! Я найду способы вывести тебя на свежий воздух! — бросила Лиза и вновь упорхнула в сторону книжных полок. — Не нужно, Лиза, — отрезала Джинн. — Нам не хватает людей, так ещё и Кэйа… в общем, мне нужно работать. Как найду свободную минуту, так обязательно дам тебе знать. — Дорогая, мне кажется, что ты слишком сильно по этому поводу переживаешь. Ну погляди на себя. Попроси кого-нибудь из других капитанов помочь тебе, пока Кэйа не поправится. Ты скоро так себя в могилу свëдешь, и я уверена, что твоя работа того не стоит, — вздыхала Лиза, склонившись над небольшим ограждением книжной зоны, около ступеней. — Все заняты, у всех уже распределены обязанности… именно Кэйа всë это время был моим доверенным лицом, ты ведь знаешь. Немудрено, что сейчас мне сложнее, чем обычно. — А я вот недавно слышала взрывы… — с улыбкой отвела взгляд Минчи. — Лиза! — возмутилась Гуннхильдр. — Хорошо, раз на то пошло, не хочешь заглянуть в гости к своему доверенному лицу? — Он не только моё доверенное лицо, но и давний друг… будь он просто коллегой, я бы так не переживала. Я постараюсь найти окошко в расписании, — молчание повисло на несколько секунд. — Ты ведь пойдёшь со мной? — тихо добавила Джинн. — Конечно! — сразу воодушевилась Лиза. — Кстати, может, стоит связаться с господином Дилюком? Ему ведь было поручено приглядывать за Кэйей, тогда что он в городе забыл? — Да, и здесь ты права. И помнишь, ты давала ему советы насчёт сказок? — немного оживилась и даже улыбнулась Джинн. — Интересно, послушал ли он тебя? — Кто знает, кто знает! — рассмеялась Минчи. — Я бы очень хотела на это взглянуть. Если послушал, то представляю, как он краснел! Утро было хоть немного разбавлено милой беседой о разных мелочах. Джинн вернулась за рабочий стол, но к перу в чернильнице не притронулась. Лиза завлекла её разговорами, да так, что Джинн глаз не отводила. Город продолжал неспешно просыпаться. Скоро на улицах появятся дети, играющие друг с другом в прятки и догонялки. Дневные патрульные начинали сменять своих товарищей, что простояли на улице всю ночь. Солнце ласкало зелень деревьев и кустарников, нежно гладило траву золотыми лучами. Красив конец рассвета так же, как и его самое начало, только немногие готовы вставать в такую рань только ради красивого зрелища. Но всему свойственно заканчиваться. Так и непринуждённая беседа была прервана знакомым обеим девушкам шифром из ритма четырёх тихих ударов костяшек по двери. Девушки переглянулись. Лиза едва ли не выронила из рук толстую книгу, взятую откуда-то с одной из верхних полок. Взглянув на Джинн, она лишь губами задала вопрос, состоявший из одного слова — имени, а Гуннхильдр кивнула в ответ. Тихо отворилась дверь, и Кэйа аккуратно заглянул в кабинет, а затем уверенно шагнул внутрь, нацепив улыбку. — Здравствуй, Джинн, здравствуй, Лиза, — поздоровался он с девушками, пройдя к середине помещения. Обе разглядывали его с любопытством и некоторым… удивлением? А может, ужасом? Униформа вновь выглажена. Одет с иголочки, ни единого изъяна. На правом глазу другая повязка, почти ничем не отличающаяся от прежней. Но изменилось лицо. Кэйа выглядел измотанным, словно позади десяток бессонных ночей. И во взгляде что-то изменилось. Непонятно, что, но… он не такой, как раньше. На лице привычная улыбка. Радостная и добрая. Фальшивая — только Кэйа об этом знал. В ней была маленькая доля искренности, но лишь в том, что теперь вокруг него были люди. По-прежнему больно, но теперь он не сорвëтся. Он себе этого не позволит. Лиза и Джинн вновь многозначительно переглянулись и едва заметно кивнули друг другу. Казалось, что между девушками уже образовался некий новый уровень связи, когда они одним лишь взглядом считывали мысли и вопросы друг друга. — Как ты себя чувствуешь? — первой подала голос Гуннхильдр. Минчи же в это время боком опëрлась на шкафы, взглядом бегая по говорящим. — Всë хорошо, — коротко ответил Альберих. — Я пришëл по поводу моего возвращения на рабочее место. — А… — помялась Джинн, — мне кажется, что сначала тебе лучше отправиться на осмотр к Барбаре или Альбедо… — задумчиво проговорила она, боковым зрением уловив едва заметный одобрительный кивок Лизы. — Я прекрасно себя чувствую. Я готов работать и даже сражаться. Есть лишь один нюанс… — тут и Кэйа на секунду задумался, в неловкости отвернувшись на мгновение, — я потерял контроль над глазом Бога. — Что? — вместе ахнули обе девушки. — Нет, я не лишился его совсем. Как бы это объяснить… ледяные конструкции возникают не по моей воле. Джинн задумалась, глядя в потолок. Она не могла брать на себя такую ответственность — что, если подо льдом окажется весь штаб? Что ей на это скажет магистр Варка? Лиза начала оглядывать книжные полки. Где-то она припоминала у себя книгу об этом… — Кэйа, — обратилась к нему действующий магистр. — Послушай. Я не могу взять на себя такую ответственность. — Я могу оставить глаз Бога дома и вернуться к работе. — Мы не знаем, каким образом это работает и почему Крио возникает вне твоей воли. Не заморозишь штаб — так заморозишь собственную квартиру. — Я не собираюсь сидеть сложа руки! Я готов брать документы и заполнять их вне штаба, если это потребуется. — Ай-яй-яй, что у тебя за мания к работе… — зевала Лиза, — вот не пойму я вас, трудоголиков. Почитать книгу или провести вечер в компании кружки чая и фонтейнского фильма гораздо интереснее… Джинн и Кэйа лишь неодобрительно хмыкнули в ответ. — В любом случае, тебе стоит навестить Барбару и Альбедо, — подытожила Джинн. — Твой отпуск официален и будет оплачиваться, об этом не беспокойся, причина уважительная, — погодя, добавила она. — Я не хочу сидеть без дела, что за бесплатно, что за горстку моры. — Займись своим лечением, самоанализом… вещи полезные, — тихо говорила Лиза, продолжая заглядывать книги на полках, но в звенящей тишине кабинета её было всë равно прекрасно слышно. — Я вашим пресловутым самоанализом уже по горло сыт, — прошипел Кэйа, сжимая руки в кулаки. И он не мог определиться: стоит продолжать держать улыбку на лице, или же стоит перестать улыбаться, чтобы не выглядеть безумцем? — Поди отдохни, — отмахнулась Минчи. Едва ли не зарычав от раздражения, Альберих покинул кабинет магистра, хлопнув дверью за собой. Лиза уловила на себе непонимающий и, в какой-то степени, злой взгляд. — Он не готов к разговору. Ему нужно отдохнуть и найти ответы на те вопросы, на которые он может ответить самостоятельно. Я понимаю, что ты за него волнуешься, но оно того не стоит, дорогая… Кэйа взрослый мальчик, повторюсь, он со всем справится! — уверяла она. — Будь по-твоему, — без сил со вздохом согласилась Джинн. Гуннхильдр вновь взялась за перо, начав что-то писать, иногда переключаясь на чтение других бумаг. Больное увлечение работой помогало ни о чëм больше не думать. Ни о чëм. Минчи, ещё немного покопошившись в сотнях книг на полках большого шкафа, торопливо ушла в библиотеку, пообещав в скором времени вернуться. Через несколько мгновений стих стук каблуков за дверью кабинета. Интересно, что же она искала?