Дышать

Мальчишка улыбается, подпрыгивает на месте, радостно хлопает в ладоши. «Спасибо, дядь Федь! Я так давно хотел эту машинку!» Возле ёлки лежит большая коробка внутри которой — машинка на радио управлении. Вокруг валяются клочки разорванной праздничной упаковки и синяя ленточка. Пока Игорь обнимается с Фёдором, жена Прокопенко протягивается старшему Грому небольшую праздничную коробочку. «Да ты чего, Лен», — говорит одним только взглядом. Женщина только кивает на подарок в руках Константина, мол, открывай уже, чего застыл. Полицейский и не сопротивляется, легонько тянет за ленточку, но в него на всех парах влетает сын, из-за чего коробочка падает на пол и внутри слышится звон битого стекла. -Игорь, — серьёзно и строго смотрит Константин на мальчишку. — Разве я не говорил тебе так не делать? -Прости, пап, я просто… — Игорь тут же отскакивает от мужчины, руки сцеплены в замок за спиной, а голова виновато опущена. — Я был очень рад и хотел показать тебе… -Всё, довольно, — старший Гром тяжело вздыхает, отворачивается от сына и трёт переносицу. — Марш спать. Завтра подъём в шесть, едешь в лагерь по боксу на каникулы. -Н-но ты не говорил… -Ну, считай, что это сюрприз, — Гром хмыкает, уже было тянется за упавшей коробочкой, но Елена его опережает. -Я пойду отнесу её в столовую, откроешь позже, — улыбается она полицейскому и уносится на кухню. -Спасибо, Лен, — он улыбается ей в ответ, а затем переводит взгляд на сына и тут же взор его становится тяжелее. — Игорь, ты подарки все получил? Все. Поэтому бегом спать! Мальчик уже было хочет сказать что-то, но отдёргивает себя и лишь коротко кивает. -Да. Прости, пап. Спокойной ночи вам. Слышен топот ног, а через каких-то секунд 15 хлопает дверь. На кухне Елена давит слёзы, выбрасывая осколки с рамкой и фото, порванное этими же осколками, в урну. На фото — маленький Игорь, ещё совсем младенец, с отцом. Здесь Константин смотрит на сына и улыбается — тепло-тепло и солнечно-солнечно. Здесь Константин любит — нежно-нежно и ласково-ласково. Фоторамка разбита, а вдоль фото приличный разрез. В подарочной коробке остаются только вязанные носки и перчатки. Игорь недовольно ворчит, вздыхает прерывисто. Снова эта хрень. Только теперь уже точно воспоминания — он помнит этот Новый год когда ему восемь было. И машинку эту тоже помнит. Только размыто, будто фотоплёнку в некоторых местах повредили, а в некоторых вообще порезали. Но здесь, сейчас, всё видно необычайно чётко. Гром чувствует себя как зритель в кинозале. Он словно смотрит фильм, но только этот фильм состоит из его собственного прошлого. В груди отчего-то теснится тяжесть. В своей комнате Игорь с разбегу запрыгивает на кровать, утыкает лицо в подушку. Не сказанное «пап, но ты мне ещё ничего не подарил» нависает над ним, словно дамоклов меч. Не сказанная фраза обволакивает комнату коконом боли, обиды и возникшего тихого равнодушия. И это равнодушие, которого мальчик так боится. Равнодушие, которое он не может чувствовать, внутренний кодекс кричит громкое нет. Это же его отец, как он может чувствовать к нему равнодушие? Пугает. Болит. Режет. -Игорь? Младший Гром тут же подскакивает, как только слышит скрип двери и быстро-быстро вытирает выступившие слёзы — мужчины не плачут, отец всегда говорил это. Слово «всегда» очень размыто. Всегда. Всегда, это когда? Игорь не помнит своё детство, даже ближайшее — лет 6-7. Его будто стёрли под чистую, будто его никогда не было. Так всегда — когда же это? Игорь не чувствует привязанности к отцу, как многие другие его сверстники. Он много чего не чувствует по отношению к отцу. Он чувствует лёгкость и любовь к дяде Феде и тёте Лене, но они ведь не его родня. У них вообще нет ни капли общей крови! Они — давние друзья его отца, всё! А живут они с ними просто потому что… потому что… да потому что сам Игорь ещё маленький, а папа ведь работает, вот они поэтому и живут здесь! Да, вот так вот! Но, всё-таки, всегда — это когда? Что это за промежуток времени? В с е г д а… -Не злись на Костю, — Фёдор Прокопенко неожиданно быстро оказывается на кровати рядом с мальчишкой. — Он… немного резок, но это потому что… ему больно. Помнишь, я тебе рассказывал, что твоя мама… что ей пришлось уйти? Игорь хмурится, кивает. Разговоры о маме у них табу. -Ну вот, а ты на неё очень сильно похож. И твоему папе становится грустно, когда вы разговариваете, потому что он скучает по Люде. -Маму зовут Людмила? Мужчина чертыхается, хмурится, но всё же кивает. Видно — не хотел говорить. Случайно вырвалось, но слово — не воробей, вылетело — не поймаешь. -Не говори Косте, что я сказал тебе, — просит. — Ты ведь знаешь, он не очень любит вспоминать твою маму. Маленький Гром кивает с серьёзным видом — всё понимает. Хмурится тоже серьёзно, смотрит — также, только ещё и строго, словно взрослый. -Расскажи про маму, дядь Федь, — просит почти шёпотом. — Пожалуйста. Прокопенко хмурится скорее озадачено, чем недовольно. Думает усиленно над ответом. Ну, а что он расскажет? Он и знаком с Людмилой был не так хорошо, как его жена — мало, что рассказать может… -Ну, она была доброй, взбалмошной немного, — вспоминает. — Помню даже, до того как она с Костей познакомилась, пару раз 15 суток в обезьянке сидела, — посмеивается, безоблачное прошлое. — Ну, готовить любила и, — мужчина озадаченно чешет затылок. — собаки ей очень нравились. Однажды она даже продала кольцо своё фамильное, а все деньги в приют пожертвовала. Костя злился долго тогда. -Почему? Животным же тоже помогать надо, — со всей серьёзностью произнёс Игорь, вызывая у Прокопенко слабую улыбку. -Ну, это же фамильное. Память, что ли. Он такое всегда хранит. …но, понимает, какие бы рамки не взводил Костя — мальчишка всё равно должен знать, что у него была мама. Он должен знать, какой она была, потому что это правильно. Потому что она тоже его родитель, несмотря на то, почему её нет рядом. Младший Гром поджимает губы, кивает понятливо и уже было открывает рот, дабы ещё что-то спросить, но так и не произносит и слова, наверное, посчитав мысль неуместной. -Говори чего хотел, Игорёш, я ж не кусаюсь, — насмешливо фыркает Фёдор, пытливо взирая на мальчишку рядом. -Дядь Федя, — тот начинает нерешительно, почти шёпотом, опасливо поглядывает на дверь. — А я смогу… встретиться с мамой когда-то? Мужчину словно ядом парализует, и взгляд у него становится стеклянным. Он сильно стискивает челюсть, переводит взгляд от Игоря на ближайшую стену. А как ему смотреть в эти детские, невинные, молящие глаза? Как ему сказать, совсем ещё мальчишке, что маму его убили в одном из переулков Петербурга? Что он был на вызове, что слишком поздно приехал… что, если бы поторопился хоть немного, Людмила была бы жива. Как сказать, что мамы больше н е т? Игорю плохо, жарко, тошно. Перед глазами мелькают разноцветные круги, словно при лихорадке и ощущение реальности стремительно утекает сквозь пальцы. Его снова растворяет в Пустоте, что словно посмеивается над ним и на ухо кричит что-то неразборчиво. Болит голова. Воздух разряжен, дышать становится тяжелее. Почему он здесь? Почему здесь пусто и нет никого? Только он сам. Только воспоминания, отчего-то забытые, неприятно врезаются в сознание. Он этого не помнит. Он этого н е п о м н и т. -Не знаю, малыш, — лишь натянуто улыбается Прокопенко и треплет Игоря по волосам. — Возможно, когда-то и сможешь, — врёт безжалостно, потому что перед ним сидит ребёнок — он не может сказать тому в лоб, что ты никогда не видел своей матери и больше никогда не увидишь. Не гоже обсуждать с восьмилеткой такое понятие, как смерть. Неправильно. –Ложись спать. Боюсь, папа и правда отправил тебя в лагерь на все каникулы, — Игорь невесело усмехается, но сделать ничего не сможет — никто из них. — Спокойной ночи. И когда Фёдор уже открывает двери, за спиной слышится тихое, такое до безумия пустое — словно все эмоции выкачали: «Ты ведь соврал, дядь Федя» Мужчина выходит из комнаты не обращая на это внимания. «Я никогда не увижу маму», — слышит уже закрывая дверь. В груди у него сердце бьётся раненной птицей, но на кухню к жене и другу спускается с улыбкой. «И папа меня никогда не полюбит», — тонет жалобное детское в тёмной холодной комнате. Игоря пробирает холод, ледяной поток ветра почти сносит его. От этого почему-то становится страшно. Панически. Гром не знает, что делать. Картинка перед глазами исчезла и он чувствует себя опустошенно. Он чувствует себя никак. Фёдора и Елену Прокопенко выпроводили из дома Громов через полгода после этого, под громкие крики и страшный скандал. Восьмилетний Игорь остался один среди холода и, метафорических, разрушенных стен. Причина скандала размыта, совсем блеклая в голове и никак не хочет возвращать краски. Не помнит, зараза. Ничего не помнит. Майор проваливается в забытие с болезненным стоном. /// -Игорь, — Дима слегка боязливо зовёт мужчину. — ты в порядке? -Да что ж вы все заладили, — устало-недовольно почти рычит майор. — В порядке я, вам как, справку показать ещё? Сколько подразумевается под словом «все» Дубин предпочитает не уточнять. Дёргать Игоря в плохом настроении — жизнь своя дороже. Парнишка кивает на слова напарника друга, поджимает губы и открывает следующую папку с документами. Состояние Грома ему всё ещё не нравится, но лезть дальше с расспросами он не будет. С таким обычно прекрасно справляются и Олег с Серёжей, которым Дима просто невзначай подкинет сведений. Мол, злющий как голодный пёс, выглядит плохо и вообще, разберитесь чё происходит. -Меня уже Серый и Олег этим вопросом доканывают, — через несколько минут молчания всё же сообщает Гром. — Серьёзно, ещё немного и Юлька прицепится. -Ну, — пожимает плечами Дима слегка нервно. — они же волнуются за тебя. -Но не настолько же! Вскрик Грома никого не привлекает, только пара новеньких ошарашенно оглядывается на них. Ну, это ничего, в самом деле — все привыкли, и они тоже. -Ты просто правда не очень выглядишь, — взгляд Дубина частично тревожный и Гром скрипит зубами. В последнее время он злится без причин чаще, чем моргает. -Тогда если подумать, я всегда выгляжу не очень, — фыркает мужчина в ответ недовольно и складывает очередную стопку бумаг в ящик. Дубин вздыхает тяжко, смотрит на Грома слегка печально и со скрипом отодвигает стул. -Ты сегодня на ночном? — спрашивает, засунув руки в карманы и слегка ссутулившись. -Шурин ж в больничку загремел, а Соев уволился, — поясняет Игорь, тяжело откидываясь на спинку стула. — График сбился, так я теперь почти через два дня на ночных, — бурчит недовольно, ноги на стол закидывает. А мог бы сейчас лежать в мягкой тёплой кровати вместе с двумя… -Я слышал, Шурина через несколько дней выписывают, — сообщает Дима, натягивая куртку и оглядывает напарника друга пристально. — Спать только ложись, ладно? Я был бы не очень рад прийти на твои похороны после того, как Олег тебя съест за сбитый режим. Игорь закатывает глаза, угукая, но внутри отчего-то словно запускается механизм замедленного действия. Только какое событие он отсрочивает - не понятно. -Не будь только, как Шурин! — кричит Дубину вдогонку, на что получает не очень довольный ответный крик, но разобрать слова не может, поэтому просто усмехается. Шурин то на льду подскользнулся и уже неделю в больнице отлеживался с растяжением и разбитой головой. На дежурстве Игорь и вправду планирует поспать. Пока только планирует. /// -Почему мы здесь, тёть Лен? У восьмилетнего Игоря жутко мёрзнут руки и нос. Не додумался взять перчатки, пусть и слышал, что обещали снегопад и мороз. А Елена не отвечает, только крепче сжимает детскую ладошку и вперёд смотрит. Словно не здесь находится, а где-то в своём мирке, пространстве. Игорь вглубь не лезет — его туда не звали. Женщину дрожь пробивает, она иногда оглядывается слегка боязливо. Вдруг Константин узнает, что они здесь? Вдруг следит за ними? И что ей потом ответить ему? Правду сказать? Вопросы и страхи в голове перемешиваются и она чуть не пропускает нужный поворот. На кладбище пусто, совсем никого, кроме сотен, тысяч могил. Прокопенко иногда вглядывается в фото, имена, даты. По коже бегут мурашки с ежесекундным осознанием, что стольких людей уже нет. Все эти люди мертвы. Она останавливается лишь у одной из — как и говорил ей Федя, могила стоит поодаль от всех, одиночно. Рядом с надгробием несколько венков и букеты свежих цветов. Видно — совсем недавно похоронили. -Тёть Лена, — дёргает за руку Игорь. — Это… моя мама? «Гром (Прокофьева) Людмила Владимировна 1966-1995 Любимая дочь и сестра» Сверху над надписями фотография — сейчас она кажется Елене нереальной. Блондинистые, почти золотые кудри еле достигают плеч. Тонкие губы растянуты в искренней улыбке и серые глаза улыбаются также. В них пляшут искорки, но если приглядеться, очень хорошо постараться, в них видно и тихо кричащие боль и отчаяние. Прокопенко не по себе от этого взгляда, но отвести взор не получается. Осознание того, что у маленького ещё Игоря теперь никогда не будет возможности увидеть маму — оно впивается когтями в разум, болезненно царапая череп. «В последнюю нашу встречу у неё были длинные волосы», — вспоминается и от этого только хуже. Восемь лет прошло. -Да, милый, — шепчет, отмирает. — Это твоя мама. Младший Гром отпускает женскую руку, подходит к могиле ближе — рассматривает, глядит, изучает — а потом ладонью проводит по картинке на камне. -Привет, мам, — улыбается слегка, приседает на корточки и смотрит долго. — А дядя Федя говорил, что мы ещё увидимся. Жаль, что он соврал. У Прокопенко рядом с сердцем болит, и она делает шаг назад, рот рукой зажимает и еле сдерживает слёзы. Ей бы хотелось сказать, как жаль, как она сожалеет, но все слова застревают в глотке. Возможно, удержи она Людмилу в их последнюю встречу, всё было бы хорошо. Ничего бы не случилось. Игорь так и продолжает вести непринуждённую беседу с могильным камнем, словно перед ним сейчас и вправду живой человек. Восьмилетний Игорь не удивляется могиле, не спрашивает, что такое смерть и как это; восьмилетний Игорь не выглядит удивлённым, радостным или расстроенным — на его лице лишь тихое принятие и далёкий-далёкий отголосок боли. Женщину позади продолжает пожирать чувство вины. У Игоря чувство, будто его кипятком ошпарили. Он резко открывает глаза, хочет вскочить, но вместо этого лишь падает со стула, вызывая жуткий грохот в абсолютно тихом помещении. -Гром, — слышится из дежурки. — ты чего там? -Порядок, Чурин, — отвечает хрипло, поднимаясь с пола. — Стул хлипкий. Мужчина хмыкает и дверь небольшого пространства снова закрывается, лишь еле различимый гул телевизора слышен. Майор опирается на стол, тяжело дыша. Неприятные воспоминания напомнили о себе снова, полностью рассеяли туман. Похороны. Вот оно что. /// Игорь вспоминает, как стабильно раз в неделю ходил на могилу к матери, которой совсем не знал. Игорь много чего вспоминает внезапно. И скандал тоже. Константину Грому была отчего-то ненавистна мысль, что Игорь знал о могиле матери. Что Игорь вообще о ней знал. Игорь вспоминает, как среди холода и, метафорических, разрушенных стен где он остался, на пол падали золотисто-каштановые кудри. Игорь вспоминает, почему никогда больше не отращивал волосы. /// Трясущиеся руки начинают напоминать о детстве.