Дышать

Руки у Игоря холодные. Кончики пальцев посинели и почти не чувствовались. Ладони дрожали, будто их специально обхватили за запястья и трусили.       Было откровенно страшно и очень холодно. Дождь на улице лил как из ведра и, кажется, не думал прекращаться ближайшие 3-4 часа. Совсем небольшой навес не спасал ни капли, а потому одежда на мальчишке свисала мешком. Ветер дул холодный, северный, поэтому тело само непроизвольно вздрагивало. Игорь читал об этом в одной из книжек — тело с помощью сокращения мышц пытается сохранить тепло. В этом году весна выдалась более холодной, чем всегда. Холодные дожди, совсем не похожие на те, под которыми младший Гром любил гулять в конце мая, шли буквально через каждые 2-3 дня и по новостям уже изредка начинали вести разговоры о затопленных окраинах. Мальчишка и рад бы был сидеть сейчас дома в тепле, не заботясь о том, смогут ли выжить его старенькие кеды в сплошной воде вместо травы. Несомненно мог бы, да вот только его из этого дома выгнали. Не на совсем, конечно, нет, Игорь не думал, что отец был на такое способен. По крайней мере он на это надеялся. Вздрогнув от очередного порыва ветра, Гром скривился и постарался посильнее обнять себя руками. Порванная в месте сгиба локтя ветровка, которую он еле успел захватить перед тем, как был выставлен за дверь, не спасала совсем. Наоборот, казалось, что она, прилипая к телу, лишь делала холоднее. «Наверное, нужно будет написать сочинение на завтра», — думает мальчишка, стараясь хоть как-то отвлечься от холода. — «Думаю, Берта Зинаидовна согласиться поставить за него хотя бы четыре. Это ведь должно перекрыть двойку? Не хочу, чтобы отец снова злился…» Входная дверь слева от него противно скрипит и Игорь нервно оборачивается в её сторону, не зная, чего ожидать. Но из-за двери лишь показывается голова отца с почти беспристрастным выражением лица и кивает с сторону дома. -Заходи уже, не будешь же до ночи тут стоять. Гром-младший несколько раз быстро кивает и заскакивает в дом, умело огибая отца. Контраст холодной улицы с ледяным дождём и тёплого дома вызывает неконтролируемые мурашки, а отец за спиной — такую же неконтролируемую панику. -Иди в душ, согрейся хоть, — почти ласково подталкивает его мужчина и Игорь нерешительно разувается, босыми ногами шлёпая в ванну. Страх всё ещё продолжает преследовать его, даже когда он запирает дверь. Мальчишка продолжает нервно оглядываться, не в силах побороть иррациональную тревогу перед, всего лишь, фантазиями. В голове не перестают всплывать картинки того, как отец, выламывая дверь, врывается в ванную комнату, отвешиваю ему смачный подзатыльник и начинает громко кричать, обвиняя Игоря в бесполезности. Собственные непроизвольные фантазии пугают, вызывают очередную дрожь и даже горячий душ не может её унять. Одиннадцатилетний Гром вжимает в грудь душ со всей силы и сильно жмурится. Вода — настоящий кипяток и кожа под ней моментально краснеет, но мальчишка терпит. Подрагивающими руками, не отрывая душ от кожи, перемещает его на плечи, верх живота. Ему больно, до безумия — появляется стойкое ощущение, что у него будет ожог — но в то же время он чувствует некое облегчение. Словно с него кусками, будто грязь, отпадают обида, злость, отвращение, оставляя лишь липкий страх и знакомое с детства тихое равнодушие. Игорь, сцепив зубы, стойко держится. Не произносит ни звука, ни одной эмоции на лице не проскальзывает. Только камень падает ему на грудь и давит, давит, давит, вжимает буквально в то ли пол, то ли постель. Игорю не нравятся эти воспоминания ни капли. Он не то чтобы их ненавидит, просто предпочитает не вспоминать — даже если старые привычки всё ещё остались с ним. Майор ёрзает, шипит всё же слегка недовольно и оглядывает Пустоту, в которой находится. В ней, логично, темно и пусто — никого и ничего, ни единого шороха или звука. Ощущение только, будто один единственный прожектор направлен на него, Игоря. Белый свет слепит глаза. -Ты меня прости, Игорёш, — Константин смотрит жалобно на рядом сидящего сына. — Погорячился, ну, с кем не бывает. Ты ж у меня отличником был, вот я и побоялся, а не скатишься ли ты, — мужчина ласково поглаживает младшего Грома на голове и в голосе его слышится ласка. Игорь, слегка опасливо, но придвигается к отцу ближе и смотрит уже открыто, с доверием. -Да всё нормально, пап, — улыбается. — Я понимаю. -Ну какой же ты у меня умный, — Константин расплывается в слишком уж широкой улыбке и мальчик слегка настораживается. — Но ты же двойку исправишь, да? От похолодевшего тона мурашки снова бегут по спине. -Конечно, да, я! Я завтра принесу Берте Зинаидовне сочинение, она точно исправит мне оценку!.. -Лучше три. -Что? — Игорь глупо моргает, до мозга не сразу доходит сказанное. -Лучше три сочинения, а не одно, — с умным видом поясняет Константин. — Ты же должен и в этот раз выйти круглым отличником! От хитрого взгляда тело Игоря напрягается, словно по команде и мозг тут же хаотично, поглощённый тревогой начинает продумывать ходы отступления: куда бежать, если ударят, чем прикрыться, в какую позу стать, а если начнут вещами кидаться, то как быстрее убежать… -Ну, учёба не ждёт! Иди бегом писать свои сочинения. -Д… Да, пап, — уголки губ подрагивают, но улыбка не исчезает с лица. От напряжения неприятно сводит мышцы. Отец хлопает его по плечу и тут же скрывается на кухне, пока Гром-младший спешит спрятаться за дверью собственной комнаты. И перед тем, как она захлопывается, он замечает — бутылки. «Отец снова напился», — мелькает в голове и от этого знания комок тревоги в груди лишь становится больше. Одиннадцатилетний Игорь впервые понимает так чётко и ясно — насколько сильно он боится умереть в собственном доме. Теперь даже стены собственной комнаты не вызывают чувства безопасности. Игорь, откровенно говоря, ненавидит свой одиннадцатилетний период. И двенадцатилетний. И тринадцатилетний тоже. Он в общем ненавидит период от девяти до семнадцати с половиной лет. По стойкому мнению самого мужчины, этот период — наихудший. Вот только почему он не говорит, не произносит даже в мыслях. Знает, помнит, но зарыл эти события так глубоко, что найти их почти невозможно под слоями других. Эти события в личном мирке мозга Игоря табу. Точно такое же, как и мама в доме отца. Зубы стучали друг об друга, как при сильном морозе в детстве. Локти, упиравшиеся в колени, всё время соскальзывали из-за нервных подёргиваний. Игорь не мог остановиться. Страх переполнял его, добирался до глотки и каждый раз готов был вырваться: в глупом и беспричинном крике на проходящую рядом медсестру, громкий отчаянный крик, чтобы все на него обернулись, тихий крик себе в ладони… Крик. Игорь очень хотел кричать. Он не должен был. После всего… после всего, что было, он вообще не должен был испытывать хоть какую-то привязанность к отцу. Но он испытывал. И сейчас размышления из разряда «мои психологические травмы» были особенно неуместными. Сейчас, когда решалась судьба человека — человека, на которого Игорю почему-то не всё равно. Вторым чувством, что пришло к нему, была паника. Вообще, по логике, должно бы было быть наоборот, но Громы ведь не такие как все — им всегда надо чем-то да выделится. Паника затапливала, как море, волнами. Сначала немного, потом сильнее, потом ещё сильнее… до тех пор, пока его не затопил девятый вал. Паника была удушающей — и неимоверно невыносимой в этом случае. Она была похожа на змею, что подкрадывалась к добыче осторожно, наплетая вокруг той кольца, а потом внезапно сжимая её в тисках Смерти. В воображении, у паники Игоря были жёлтые глаза. Паника была тихой. Подросток не раскачивался на месте, не рвал на себе волосы и тому подобное — всё, что делают при панике в дешёвых российских мелодрамах. Паника была до одурманивающего спокойной и тихой, словно пёс, которого отругали и сказали сидеть в будке. На Игоря только эта паника давила внутренне — просто само ощущение, что она здесь, рядом, в нём, а он и сделать ничего не может. Паника заставила его замереть неподвижно на жутко неудобном стуле в коридоре реанимации, заставила не менять позу окола получаса, а может и больше. Счёт времени Игорь потерял ещё на первых минутах десяти своего нахождения здесь. Паника была буквально зловещим надзирателем, что навис над ним острой стороной вниз. Паника, как выяснилось, не стала последним чувством в этом круговороте. Как-то необъяснимо тихо и незаметно, но один «надзиратель» сменился другим. Отчаяние. Это чувство Гром ненавидел больше всех, потому что оно было до невозможного душным, пахло слезами и горечью и выглядело, как сущее бедствие. В отличии от спокойной и тихой паники, что всего лишь сдавливала когти на шее, отчаяние было бурлящим. Оно кипело, словно лава, заставляя Игоря подорваться с насиженного места, перепугав проходящих мимо, и начать нервно наматывать километры взад-вперёд. Отчаяние закипало, уже даже переливалось через край, как сбежавшее молоко. Кажется, вот только-только его на плиту поставил, а оно уже убежало. Здесь было также. Отчаяние тихо сводило с ума. Зубами впивалось Игорю в руки, плечи, шею. Крекотало громко над ухом и тонко-тонко визжало, режа слух. Оно поглубже пробиралось внутрь, вытаскивая на поверхность самые страшные и сокровенные мысли. Ужасные силуэты последствий маячили перед глазами один за одним и каждый был хуже предыдущего. Вот отец смотрит на него с каталки равнодушно, вот он смотрит злобно и говорит, что во всём снова виноват Игорь, вот он снова… голова идёт кругом. Игорю откровенно хуёво по самое не балуй: ноги — вата, злость резко подскакивает, глупые мысли лезут в голову и он постепенно теряет равновесие. В конечном счёте его насильно усаживают на стул две медсестры, пригрожая указательными пальцами и злостно спрашивают, каким чёртом он тут ошивается, уже кто знает сколько. Парень не понимает, что ещё люди, по их мнению, могут делать в коридоре реанимации. Свои мысли он им и оглашает, только грубо и жёстко, из-за чего девушки ёжатся, стреляя из глаз ненавистью и удаляются восвояси. Отчаяние отпускает постепенно и очень долго. Но на его место ничто не приходит. Лишь пустота. Подросток начинает чувствовать тихое равнодушие, как и все года до этого момента, но старается его прогнать. Он не может быть равнодушным — только не сейчас, когда решается судьба. Судьбы сразу две, но о второй (которая своя), парень, как и раньше, не думает. В итоге тишина и тихое равнодушие, всё же просочившееся в душу, загоняют его в царство Морфея. Игорь думает сонно, что засыпать нельзя и, возможно, ему стоило позвонить дяде Феде. Никто бы не приехал, конечно, тот ведь в командировке в Москве, а тётя Лена на курсах повышения квалификации. Игорь помнит, она говорила ему по телефону, чтобы не беспокоил и не беспокоился ближайшие дня 3-4. Говорила, что потом обязательно позвонит. Оставалось около двух дней. Когда за плечо потрепали, подросток был готов снова объяснять медсёстрам какого же чёрта он тут делает. Но перед ним стоял врач. -Вы, если я правильно помню, Игорь Гром? Парень кивнул. -Да, я… я тогда ещё Вас в коридоре встретил, я сын Константина… В-вы закончили уже? Так быстро? Что с ним? Врач нахмуренно оглянул его с головы до ног, а потом бросил взгляд на часы. -Прошло 10 часов 53 минуты и 41 секунда с начала операции. Игорь замер в оцепенении, а потом и сам взглянул на часы. Уже наступила глубокая ночь. -Я совсем потерял счёт времени, извините… — пробормотал он, хватаясь рукой за голову. — Так Вы скажете, что с ним? Я слышал, его подстрелили на вызове, но всё было так быстро… -Верно, Вашего отца подстрелили, — доктор пролистнул два листа на планшетке. — Но в этом, непосредственно, был виноват Константин Гром. Прошу прощения, я не имею прав его судить. Гром-младший лишь мотнул головой. -Что Вы имеете ввиду? У Вас есть конкретные сведения или почему Вы утверждаете? -Понимаете, в крови Константина была выявлена высокая концентрация алкоголя. В таком случае, я предполагаю, что он выпил перед службой. Игорь дрожащей рукой прикрыл рот. Алкоголь ещё давно начал разрушать его отца, но никогда не думал, что алкоголь чуть его не убьёт. Мужчина ведь всегда ставил работу на первое место, всегда приходил туда первым и уходил самым последним — строго никакого алкоголя. Что-то изменилось. -Я… никогда не думал, что алкоголь когда-то чуть не убьёт отца, — нервно хихикнул Игорь, всматриваясь в холодное выражение лица напротив. — Но сейчас его состояние стабильно? Вы всё никак не говорите, в каком он состоянии. Врач громко вздохнул, вернул перелистнутые листы на место. Посмотрел на подростка тяжёлым взглядом, поджал губы. -Ваш отец скончался, Игорь. Точное время смерти — 2 часа 3 минуты 17 секунд после полуночи. Звон в ушах заглушил последующие слова доктора. Гром снова плюхнулся на неудобный стул в коридоре реанимации и теперь только понял к чему появилось то тихое равнодушие. Оно показало, насколько парень был пуст. Он отмахнулся от соболезнований, успокоительного и вопросов о возрасте и службе опеки. Он сбежал медленным шагом через дверь, попрощавшись с парнем на регистратуре и застыл на несколько секунд под козырьком, дабы взглянуть на небо. Лил дождь. Блестели молнии. Старые поношенные кроссовки наполнились водой из луж. Игорю не было больно, обидно, злостно или радостно. Игорю было пусто, было никак и он сидел напротив могилы матери, мок и молчал. Он никогда не молчал возле её могилы. -Я один, мам, — прошептал вдруг сипло. — Я теперь совсем один, мамочка. Про нанесённые отцом травмы и боль Игорь забыл. Страх одиночества оказался намного сильнее и теперь внезапно стал реальностью. Грянул гром. Игорь почти закричал. Хотел бы сказать, что ненавидит отца за то, что заставил его страдать ещё больше, чем когда был жив, но просто не мог. Игорь всегда от этого плевался — от навязанной любви и привязанности к родителям (а точнее отцу, маму он полюбил сам, даже не знав её) и чувством, которое было внутри до сих пор. Игорю сложно было тогда в свои 16 смириться с жестокой реальностью мира — в приют не хотелось и ещё два года он скрывался от, пронюхавших всё, органов опеки. За училище платить было нечем, поэтому подрабатывал везде, где можно — тогда и познакомился с Игнатом, который не хило так помог — за это Гром по сей день отплачивал ему молчанием, то есть закрывал глаза на мелкие правонарушения. Но даже когда были деньги на училище, жил он всё ещё как помойная крыса. Подумал даже как-то, что, может, ему пора пойти в проституцию, деньги же там лёгкие и главное большие, но мысль отпала сама. Он не настолько ещё тогда растерял гордость и чувство собственного достоинства. Майору было откровенно хуёво сейчас, спустя уже почти 14 лет. Воспоминания резали не хуже ножа и воспоминаниями он это называл с трудом — скорее кошмары, скорее то, что бредило старые раны и проблемы. Снова почувствовался вкус отчаяния. Проснуться получилось не сразу, но в отличии от других раз всё же получилось. Под утро, часов в 4 утра, когда терзания почти отпустили — но Игорь почувствовал, что не хотел просыпаться. Или может это он не хотел идти на работу через пару часов, но не суть важно. Просто Гром был до жуткого уставшим. Вкус отчаяния мерзко теплился на губах. /// -Ух ты ж, Игорь, — протянула Пчёлкина, заметив друга. — Запустили вы себя, майор, ой как запустили. Гром лишь закатил глаза и плюхнулся напротив. Попросив у надоедливой официантки простого крепкого кофе, недовольно взглянул на Юлю. -Ты выдернула меня среди рабочего дня, чтобы кофейку попить? Девушка цокнула. -Ты такой же зануда, как и всегда. Только сейчас ещё выглядишь дерьмово. Ты как? Мужчина стукнул себя по лбу. А ведь накаркал, чёрт возьми. Н а к а р к а л. -Я в порядке, Юль, давай ты не начинай эту симфонию, — Игорь протянул подбежавшей официантке тридцатку, выхватывая стаканчик из её рук. — Сначала Олег с Серым, потом Димка, теперь ты для полной коллекции. Ещё чуть-чуть и Цветков присоединится к вашему марафону. -Ты знаешь, Игорёк, я никогда не была глупой, — слегка нахмурила брови Пчёлкина. — Но сейчас я вообще не поняла о чём ты. Игорь рыкнул. -Спрашивают все, всё ли со мной в порядке. Да ну, серьёзно, я разве выгляжу как смертельно больной или зомбак?! -Ну… — Юля скривилась, окинув майора взглядом. — Знаешь, возможно, да… Гром промолчал, отсёрбывая кофе. -Игорь, ты правда выглядишь так, будто случилось что-то серьёзное, — тут же вновь заговорила девушка. — А ты знаешь мою профессию, я такое насквозь вижу. Поэтому если не хочешь рассказать об этом мне или Димке, расскажи хотя бы Волкову и Серёже. Или не ты говорил, что у вас очень близкие отношения? Гром тут же зашипел на неё, чуть не выплюнув весь кофе обратно. -Ты ещё на всю улицу об этом закричи! — прошипел он. — И хватит меня прессовать! -Конечно, тебе можно, а мне — нельзя! И я, вообще-то, забочусь о твоей пустой головёшке! -Говори лучше, зачем позвала. Юля кривится недовольно, смотрит слегка холодно, но всё-таки начинает говорить о деле. Касательно состояния Грома она поговорит позже с Олегом — тот просёк, что Пчёлкина человек ответственный так ещё и журналист, уж она сразу просечёт если с их Игорем что-то не так будет. Да, она определённо обсудит состояние Грома с нужными людьми. /// -Игорь, ты в порядке? Гром скрипнет зубами, но давит лыбу. -Ты уже который раз спрашиваешь и ответ ни разу не меняется. -Именно. Зато раздражительность и синяки под глазами — да. Игорь закатывает глаза, недовольно фыркает и уже было отправляется в спальню вслед за Серым, который уже как минут 15 видит десятый сон, но за руку хватают и притягивают в недообъятья. -Игорь, я же просто волнуюсь. Давай поговорим, видно же, что что-то происходит! В тёплых объятьях майор млеет и тает, но вот только тревога и паника вдруг бьют по лицу, заставляя нахмуренно отстранится. Будто чутьё на опасность сработало. -А если… я не хочу говорить об этом? Олег руки размыкает почти сразу. -Я не могу тебя заставить, но Игорь… -Тогда идём спать, — перебивает, улыбаясь краешком губ совсем ненатурально и возобновляет свой изначальный путь. -…я думал, мы доверяем друг другу, — договаривает Волков, но Игорь уже не слышит. За окном гремит гром. /// Игорь чувствует нежные руки мамы во сне. «Дыши, милый», — шепчет. — «Всё хорошо будет» Игорю страшно надеяться.