Дышать

Игорь резко распахивает глаза, вскакивая с дивана и хватаясь за шею, часто и судорожно дыша. Ему ничего не снилось, но внезапно осознанная темнота напугала. Чертовски напугала. Дрожащими ладонями провёл по лицу, стараясь прийти в чувства. В комнате еле светло, значит только наступает рассвет. Около пяти или шести утра, прикидывает Игорь. Не так уж рано. Когда ещё ребёнком был, часто так вскакивал — отец возвращался с работы в не очень трезвом состоянии и наводилась шумиха. А потом по привычке это происходило ещё лет 6 после смерти Константина. Рассвет через большое округлое окно смотрелся особенно завораживающе. Игорь вздыхает тихонько, сверлит взглядом свои ноги — чувствует, как всё ещё бешено бьется сердце в груди и пытается как-то отвлечься, как-то утихомирить его. «Для начала», — решает мужчина. — «надо вспомнить, что происходило вчера» Воспоминания, к его удивлению, не настолько туманны, как он предполагал. Картинки вчерашнего плывут перед его глазами медленно и постепенно. И Игорь, к его огромному сожалению, прекрасно помнит из вчерашних событий то, что предпочёл бы забыть. -Вот дрянь… — бормочет он. — Вот дрянь… -Ну я же просила, Игорёш, — мужчина резко вскидывает голову, стоит только услышать с детства знакомый голос. -Прости, тёть Лен, я тебя разбудил? — Гром виновато поджимает губы и уже было хочет вскочить с дивана, но женщина останавливает его лёгким кивком головы, и сама подходит ближе, присаживаясь рядом. — Ну ты чего, тёть Лен. Иди спать. Вам ж с дядь Федей на работу сегодня… -Сегодня воскресенье, — подмечает Прокопенко, и поднимает взгляд на Грома. Игорь же, в свою очередь, стушевавшись, чешет макушку и старательно делает вид, что увидел за тёмным окном нечто предельно интересное. Воскресенье, точно. И как он мог забыть? Согласились же на гости, потому что суббота была. Дни недели какими-то странным образом перемешались в голове. Да и у тёть Лены отпуск, она вчера сама рассказывала… вчера, в субботу. «Наверное», — судорожно думает. — «после сна мозг ещё не до конца работает. Да, не до конца» -Игорёш, — тихо зовёт его Елена, прикасаясь к ладони. — Ты в порядке? Гром стискивает челюсть так сильно, как только может. Конечно, он в порядке. Он точно в порядке. Тёть Лене незачем волноваться, он абсолютно в норме. В норме? Норма. Что, вообще, это такое — норма? Где эта грань? Где эта грань у Игоря? Если так подумать, для Грома всё, пока он не при смерти, считается нормой. Но так ли это? Мужчина правда не знает. В груди роятся противоречивые чувства, но ни одно из них не настолько чётко и граничимо, чтобы разглядеть. На короткий миг Игорю снова становится панически страшно. -Да, порядок, тёть Лен, — но даже при том, что он улыбается, женщина всё равно качает головой. Постепенно, в комнате начинает становится светлее. Солнце поднимается всё выше и выше, еле-еле тёплые лучи лентами скользят по помещению, иногда падая и на Игоря, заставляя того сморщится. Утро подкрадывается медленно и незаметно, прогоняя прохладную ночь восвояси. Гром не может сказать точно, сколько проходит времени. Ему кажется — пара минут, но с тёть Леной становится так умиротворённо, что внутренние часы снова дают сбой. Может, пара часов. А может неуловимые несколько секунд. Игорю, честно, давно не было так спокойно. Ему кажется, будто он парит на мягком облаке. Голова чиста, а внутри лишь покой. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы его потревожить и/или потянуть на дно. Начинает вновь клонить в сон, но мужчина до последнего пытается держаться бодрым. -Не утруждайся, Игорёш, — полушепотом говорит ему Елена, мягко погладив по голове. — Поспи ещё немного. Ты, наверное, очень устал после вчерашнего, да? Женщина аккуратно укладывает Грома обратно на диван, укрывая того одеялом. Игорь же тупо полусонно моргает, соображая всё медленнее и медленнее. Перед глазами будто лёгкая пелена, предметы слегка двоятся. Хочется спать, очень хочется, но он держится до последнего. Однако Елена вновь мягко поглаживает его по голове. -Всё в порядке, милый. Ты можешь отдохнуть. Всё будет хорошо, знаешь ведь? Мужчина выдерживает паузу, прежде чем глупо кивнуть. Он неожиданно вспоминает отрывок детства, когда ему было ещё лет шесть или семь. Тёть Лена тогда так же укладывала его спать, накрывая одеялом, поглаживая по голове и говоря что-то о нём. Что-то вроде, какой он сильный, такой храбрый, что всё в этой жизни у него получится… много-много всего, во что Игорь не вслушивался, но то, что отпечатывалось на его сердце. Он внезапно чувствует, что рука Елены исчезает с его головы и расфокусированно видит, как она разворачивается, чтобы уйти. Не контролируя себя, охваченный нахлынувшим параллелями детства, он хватает её за кончики пальцев. Грому вдруг так страшно становится. Страшно, что она уйдёт. Ему кажется, если отпустит её сейчас — она покинет его навсегда. У него больше никого не останется. Больше никто не будет в силах помочь ему. Кажется, что если не схватить её сейчас, не остановить её, то она раствориться в темноте кошмаров, его детских воспоминаний. И он вновь останется там один — за ним больше никто не придёт, а сам он будет не в силах выбраться из этого ужаса. Он навсегда застрянет в обломках воспоминаний, проживая их по кругу. -Не уходи, — жалобно бормочет. — Останься со мной… прошу. У Елены сердце вдруг замирает от ужаса и нежности происходящего. Ей чудится шестилетний Игорь, который точно также хватал её, умоляя остаться. Воспоминания многолетней давности вызывают боль и умиление одновременно. Как говорят — всё повторяется. И Игорь вновь боится остаться один на один с кошмарами, со своими демонами. Раньше было точно также. Она присаживается на край дивана, не выпуская громовой ладони, лишь крепче сжимая её и нежно поглаживая. -Не уйду, — шепчет. — Я буду рядом, пока ты не проснёшься, дорогой. И лишь тогда Игорь спокойно засыпает. Дыхание его выравнивается, а мышцы расслабляются. Тревога отпускает, и лишь лёгкое послевкусие страха горчит на языке. А Елена и вправду сидит с Игорем до самого утра — вот только пока не проснётся муж. Она ни на секунду не выпускает ладонь мужчины из рук, продолжая бережно поглаживать. Мысли текут вязко. Думать не хочется, но воспоминания волей-неволей продолжают нахлынывать, словно волны. Игорю нужно помочь. Понимается это вдруг ярко и чётко. Она больше не может смотреть на его терзания. Не может больше выносить его страданий, она ведь делает это всю жизнь, она всю жизнь жила с уверенностью в том, что не может помочь. Может быть и так. Однако она должна попытаться. Обязана. Солнце всходит вновь, окрашивая чёрное небо в жёлто-оранжевый цвет.

***

На кухне глухо свистит чайник. Тихонько хлопает дверца навесного шкафчика, звенит посуда. Две красивые расписные чашки ставятся на стол с еле слышным стуком. В одну чашку он насыпает две с половиной ложки чёрного чая с бергамотом, в другую — одну с небольшой горкой чёрного с фруктами. Грубая мужская рука поворачивает краник на плите, выключая газ. Ладонь обхватывает, потёртую годами, ручку чайника, снимая тот с плиты. Первую чашку заливает до верха, вторую — чуть больше половины. Тихо журчит льющаяся вода. Аккуратно возвращает чайник на плиту, затем отворачивается к окну, задумчиво вглядываясь в горизонт — крыши панельных домов. С каждой минутой солнце сходит всё выше и выше. Вторую, наполовину заполненную чашку, он разбавляет молоком и отсчитывает ровно две ложки сахара. Затем роется в нижних ящиках, недовольно кряхтя. Спустя несколько минут насыпает в небольшую пиалу пряников: с шоколадом и абрикосовой начинкой. В отличии от жены, он не сильно жалует сладкий чай, зато что-то сладкое с напитком съест с радостью. -Спасибо, дорогой, — тихо выдыхает Елена, садясь за стол и грея холодные пальцы об, ещё слегка горячую, кружку. Голова удивительно пуста, хотя на груди тяжёлым камнем лежат тревога и вина. Но хотя бы нет мыслей — уже этот факт очень её радует. А любимый сладкий чай, заботливо приготовленный мужем, частично прогоняет и тяжёлые эмоции, заставляя улыбнуться. -Вкусно, — с удовольствием шепчет, улыбаясь всё шире, как в далёком прошлом, когда дышалось намного свободнее. Они сидят на кухне лишь вдвоём, в обществе друг друга и тишины. Они редко говорят по утрам — то ли традиция, то ли привычка. Атмосферу просто портить не хочется. Какая-то странная, но успокаивающая, обволакивающая атмосфера. Словно материнская колыбель, под которую засыпал всё детство. Дымящиеся кружки и лучи, падающие на пол, стены, стол, их самих. Розовеющее небо и крыши домов за окном. Тихое щебетание птиц или шум дорог. Звук мотора. Человеческие разговоры, смех и ссоры. Такая… обыденность, такая банальщина, что-то такое до невозможности заурядное, но вселяющее надежду и веру в следующий день. Что-то, что заставляет двигаться дальше. -Как там Игорь? — Фёдор спрашивает тихо, почти робко, словно не желая разрушить атмосферу громкими словами. Но всё равно разрушает её сутью сказанных слов. Женщина, услышав вопрос, вся никнет, ссутуливается слегка и безэмоционально смотрит в чашку. Сказать утешительного нечего. Сказать, в общем, нечего. -Не очень, — отвечает коротко и почти сухо, сильнее сжимая чашку в ладонях. Больно, но врать она не будет. Никогда Феде не врала. -Понятно, — тихо отвечает ей мужчина, отпивая чай. Ему сказать больше тоже нечего. Если Елена не говорит — значит так надо. Значит не может, слишком тяжело и больно. Он понимает. Он не давит на неё в этом вопросе, он всегда старается не давить. Словно чувствует и знает всё на молекулярном уровне. Однако она молчать долго не может. Эмоции, страх, они всегда берут верх. -Достаточно плохо, чтобы перепутать дни недели, забыть про мой отпуск и умолять остаться с ним, — пытается говорить размеренно, спокойно, почти хладнокровно, но потом всё равно на хрип срывается. — Прямо как в детстве. Она вздыхает судорожно, почти загнанно, сжимает чашку в руках с ещё большим усердием. Ей страшно, ей очень страшно, она словно в клетку пойманная птица, бьется об решётку, но никак не выберется. Тяжело. Груз вины, возложенный на плечи, давит слишком сильно, почти припечатывает к земле. Руки исцарапаны, ногти сломаны, но ей всё не хватает силы сбросить этот камень с себя. -Лен, — шепчет ей тихо муж. — Леночка, — он подсаживается ближе, осторожно забирая чашку из рук, и нежно при обнимая за плечи. — Леночка, родная моя, — женщина поворачивает к нему голову, слезящимися глазами смотря в чужие. И, спустя пару секунд, прижимается к крепкому родному плечу, позволяя себе расплакаться. Фёдор ничего не говорит ей, лишь нежно-нежно поглаживает по плечу и, почти что себе под нос, бормочет что-то успокаивающее. Он знает, что его жене сейчас плохо, что она очень сильно корит себя, сильнее, чем прежде. Он знает, что ей пока не нужны слова, ей просто нужен кто-то рядом. Кто-то — он. -Я… не знаю, что сделала не так, Федь, — она сипит, говорит между всхлипами. — Я старалась. Я изо всех с-сил старалась вырастить Игоря нетрав-вмированным, так ста-аралась, изо вс-сех сил! — женщина заходится новым приступом плача. Она тихо воет на плече у самого близкого, кто всегда рядом был. Она душу ему оголяет, потому что накопилось, потому что больше не вывозит. Потому что сложно всё это, и история у них сложная, у будущее предстоит нелёгкое. Она лишь надеется, что хоть чуточку светлое. Она желает этого больше всего на свете. -Я в-всю себя посвятила этому, — всхлипывает. — Я пыта-алсь отгород-дить Игоря от в-всего… всего это-ого. Н-но Костя… если бы не он-н… если бы толь-лько он по-другому поступ-пил… если бы я… если бы я Люд-ду тогда остановила-а! — вновь заходится плачем. — Если бы я её н-не послушала-а! Фёдор крепче обнимает жену, будто пытаясь отгородить её от боли, от её собственных мыслей, но к сожалению это невозможно. К сожалению, он так не может. Никто не может. -Тише, тише, Леночка… — шепчет ей. — Ну всё-всё, хватит, — нежно поглаживает её по макушке, и чувствует, как она успокаивается в его руках, почти обмякая. -Что мне делать, Федь? — спрашивает надрывно, хрипло, что сердце сжимается до молекулы. Мужчина молчит долгую минуту. -Отпустить, — шепчет, заставляет Елену дёрнуться. — Ты всё коришь и коришь себя, это причиняет тебе постоянную боль, Лен. -Но я виновата, Федь! Я виновата, что Игорь… -Ты не виновата, — перебивает. — Ты поступила так, как посчитала тогда нужным. Елена ничего не говорит в знак протеста и они молчат долгие минуты. Шум машин за окном стал громче. Голоса людей — тише. -Знаешь, если что-то случилось, значит это правильно, — в конце концов, первый вновь говорит Фёдор. — Если что-то произошло, значит оно должно было произойти. Ты уже не сможешь изменить прошлое, Леночка, но мы можем изменить настоящее. Вместе, слышишь? Мы можем помочь Игорю немного выбраться из водоворота воспоминаний и боли, — поглаживает по плечу. — Немного. А всё остальное сделают Олег и Серёжа. Теперь они за него в ответе. -Но как же… -Мы сделали всё возможное для него. Мы пытались вырастить его, ты пыталась. И, знаешь, думаю, всё сложилось как нельзя лучше. Игорь вырос достойным человеком, пока это самое главное. Теперь время этим двоим позаботиться о нём. Тем более, они правда любят его. Ты же тоже видишь это. Елена кивает бесшумно, никаких возражений не говорит. Устало упирается Фёдору в плечо. Выброс эмоций будто испил её до дна. -Всё будет в порядке, дорогая, — слегка улыбается мужчина. — Игорь сильный. Ему предстоит светлое будущее. Солнце окончательно взошло, теперь возвышаясь над крышами домов. За окном стало суматошно. Голоса людей вновь вернули себе краски. Начался новый день.

***

-Спасибо за завтрак, ЛенПална, — благодарно, но слегка натянуто улыбается Серёжа, отодвигая от себя полу пустую тарелку. -Да пожалуйста, Серёж, мне не сложно, — в ответ улыбается женщина, забирая тарелку. Руки у неё почти не дрожат, и улыбается почти естественно, и волосы не растрёпанное гнездо, да и мешков под глазами почти не видно, но глаза… красные глаза, всё ещё воспалённые после недавней истерики. Она часто их трёт, в надежде, может, что краснота спадёт и никто ничего не заметит. Замечают. Олег, точно соответствуя фамилии, волком смотрит на Елену, не спеша отпивая крепкого кофе. Наблюдает, каждую деталь отмечает. У него после армии это уже на уровне рефлексов выработалось — замечает каждую изменённую деталь в поведении, как меняется мимика, как подрагивают ладони и как периодически увлажняются глаза. Он пометочки в голове ставит, сопоставляет факты, сравнивает и выводы делает. Свои, неуверенные немного, виду не подавая. Хотя страх от своих же мыслей сжимает спазмом грудь и тяжело так становится, тревожно, почти панично. Только сидящий рядом Серёжа, нежно держащий его за ладонь, возвращает в реальность. Заставляет страхи немного отступить, хотя шестерёнки в голове всё также продолжают усердно крутиться. -Ну… — неловко прерывает молчание Фёдор. — Как спалось? -Нормально. -Сойдёт. Кухню вновь окутывает протяжное молчание. -Прошу меня простить, что палю сгоряча, — не выдерживает Олег, поднимает глаза на напротив сидящего Прокопенко. — Но я привык говорить прямо. -Олеж, не нужно… Волков останавливает Сергея плавным движением руки. -Не волнуйся, Серёж, — улыбается мягко, однако решительность во взгляде эту улыбку затмевает, заставляя мужчину сжаться, ощущая повисшее в воздухе давление. Фёдор с Еленой напрягаются тоже. -С Игорем… — Волков начинает неуверенно, но быстро берёт себя в руки. — С Игорем ведь что-то случилось, да? Не отрицайте, Елена Павловна, — тут же вскидывает руку к женщине. — Я, всё-таки, не один день в армии служил. Вижу же, как изменилось ваше поведение. Вижу же, что Вы чем-то сильно обеспокоены. И… и чем же, как не Игорем? Олег говорит уверенно, по стойке смирно, и смотрит так, словно готов в любую секунду бросится в бой. Однако волнение его выдаёт. Оно виднеется на задворках глаз, оно виднеется в подрагивающих пальцах, суетливых вздохах. Он знает, что говорит правду, он знает, где действительность. Но из последних сил не хочет верить, что это правда. «Вот бы с Игорем всё было в порядке…» -Ты прав. Звон в ушах. Сердце в пятки. -Кое-что… случилось. »…всё было в порядке…» Олег медленно оседает обратно на стул, лбом опираясь на ладонь. Становится отчего-то настолько паршиво, что хочется вгрызться зубами себе в глотку, разодрать себя в клочья, чтобы ни единого целого участка не осталось. Плакать. Олегу впервые настолько сильно хочется разрыдаться, словно ему снова 17, его не приняли в универ с Серым и он уезжает в армию. Глаза иррационально на мокром месте и его в прямом смысле трясёт. Такой жалкий. Такой немощный. Глупо полагал, что Игорь ведь сильный, сам справиться. Он ведь всегда… всегда полагался на Грома, словно тот не человек, словно тот никогда не нуждается в поддержке, словно у него нет собственного тёмного прошлого. Он так много посвящал Серёже, а Игорю… что он по-настоящему посвящал Игорю? У Олега настоящая секунда самобичевания. Ему кажется, словно прошло минут десять в кругу навязчивых мыслей, что молоточками бьют по голове, отчего мутить начинает. На деле проходит не больше тридцати секунд. -Олеж? — осторожно зовёт перепуганный Разумовский, аккуратно кладя руку на плечо. Он давно не видел Волкова таким. Очень давно. Очень. Даже не помнит, когда его так в последний раз разбивало в щепки, в дребезги, чтобы у того так сильно мир перед глазами рушился. Олега натурально трясёт, дыхание загнанное и движения суетливые — мелкие порывы, на которые тот не может воздействовать. -Олеж, пожалуйста, посмотри на меня, — неосознанно переходит на шёпот, голос дрожит, ломается, Серёжа чувствует, как глаза слезами наполняются. Ему так страшно и больно. Так суетливо, так странно. Игорь… что с Игорем? Если Олег так отреагировал, значит… значит всё очень плохо? Очень? Насколько? Серёжа в панике глаза переводит на Прокопенок, резко со стула вскакивает, подбегая к Фёдору, стоящему возле жены, и за плечи того хватая. -ФёдрИваныч, что с ним? Что с ним? Что случилось с Игорем? — говорит быстро, сбивчиво, задыхаясь. — Не молчите же! Ответьте, что с ним, что случилось с Игорем?! — срывается на крик и в беззвучных слезах заходится. Серёжа вдруг самому так страшно становится, словно если он ничего не сделает, если выждет лишнюю секунд, то мир обрушится на него, придавит бетонными плитами и он будет задыхаться, не в силах выбраться и не в силах дышать. На него накатывает дикий страх, паника окутывает лёгкие и неизвестность бьёт его по лицу. Мысли в голове навязчивые, страшные, он не хочет об этом думать. «Умер, повесился, впал в безумие…» одно хуже другого и он застревает в круговороте страха, паники и отчаяния. -Серёжа, Серёжа, родной… — Елена бросается в Разумовскому, падает перед ним на колени, чтобы быть наравне и прижимает к себе, сама заходясь в горьких слезах. Ей вдвойне тяжело становится, вина всё больше давит на разум, она будто с ума сходит. Из-за неё теперь страдают ещё Серёжа и Олег. Это бьёт по нежному сердцу, оставляет глубокие шрамы. Она не думала, что когда-то увидит Волкова в таком состоянии. Ей смотреть на него страшно, настолько она начинает чувствовать себя паршиво. -Прости меня, прости меня, прости меня глупую… — она шепчет суетливо, сбивчиво, неразборчиво, по волосам Сергея поглаживая и сильнее к себе прижимая. Холодно очень стновится. Вынести холод сложно. -Олег, — Фёдор плечо мужчины сжимает, с сожалением на того взирая. Видит, сломался. Видит, в собственных мыслях застрял и не может всплыть, вынырнуть не может и захлёбывается в них, захлёбывается, да ни умереть не может, ни нормально существовать. Переламывает его из стороны в сторону под разными углами, и душа гнётся и вообще всё рушится и разбивается. Фёдор знает, он такое видел. Когда-то Елена была такой же. -Олег, — зовёт вновь, плечо крепче сжимая и видит, как содрогается тело и как нервно тот трёт лицо руками. — Всё в порядке, — он улыбается слегка, пусть и сложно. Волков смотрет на него большими покрасневшими глазами и руки его дрожат. Смотрит обречённо, отчаянно, устало, у Фёдора от такого взгляда мурашки по коже. Так на него смотрит Олег. -Слышишь, Олег? Всё в порядке, ты ни в чём не виноват, — бьёт точно в цель, потому что мужчина резко напрягается и дыхание у него вновь сбивается. — Вы с Серёжей ни в чём не виноваты. -Но я, я виноват, — шепчет Олег. — Я должен был заметить, я должен был обратить внимание, я должен был знать! Если бы я только уделял Игорю больше внимания, если бы не так зацикливался на Серёже… -Ну всё, довольно, — прерывает его Прокопенко. — Ты бессмысленно терзаешь себя, изгрызая глупыми обвинениями. Вы с Сергеем так привыкли. Вы привыкли растворятся друг в друге, вы так всю жизнь жили. А внезапно приняв в свой дуэт Игоря вы не сразу сориентировались, что к чему. Это нормально. Ко всему нужно привыкнуть. Бессмысленно смотреть в прошлое и убиваться. Там ты уже ничего не исправишь, но исправишь здесь. Вчера уже прошло, Олег, — Фёдор улыбается краешком губ. — Есть только сегодня и завтра. И думаешь, убиваясь сейчас, ты сможешь как-то помочь Игорю? Олег смотрит. Смотрит внимательно, пронзительно, думает одновременно над словами Прокопенко. Дыхание выравнивается. Тремор почти исчезает. -Спасибо, — резко оборачивается на Серёжу и тут же подрывается со стула. — Спасибо большое, Фёдор Иванович, — совсем слегка приподнимает краешки губ и тут же бросается к Разумовскому. -Леночка, — ласково зовёт жену Прокопенко. -Серёж, Серёженька, — Волков падает рядом с мужчиной, при обнимая за плечи и тем самым отрывая от Елены. -Прости, Серёженька, прости, родной, я не хотела, я так виновата… — продолжает бормотать женщина, заплаканными глазами смотря на Сергея в объятьях Олега. Её саму тут же заключает в объятья Фёдор. -Серый, — шепчет Волков на ухо. — Серый, ты как? Всё в порядке? Прости, прости, что я так… Разумовский резко отстраняется и испуганно смотрит на Олега. Внимательно лицо его рассматривает и вдруг вперёд поддается, целуя смазано. Поцелуй не глубокий, нервный, слегка нежный, приправленный тревогой и страхом, с привкусом паники. Серёжа смазано целует губы, щёки, нос, всё лицо, будто не может надышаться, насытиться. -Всё в порядке, Серёж, я здесь, — шепчет ему Олег. — Я рядом. -Я так испугался, — таким же шепотом отвечает Разумовский. — Я так за тебя испугался, я так давно тебя таким не видел, я подумал… я подумал ты что-то знаешь, подумал, что случилось что-то ужасное… так испугался, — он сам в словах захлёбывается и к Олегу льнёт. -Я знаю, мой хороший, я знаю, — Волков поглаживает его по ярким рыжим волосам. — Прости, я не хотел тебя пугать. -Нет, это ты меня прости, — мотает головой. — Я должен был тебе помочь, а не сам в панику впадать. Прости. Прости, мне жаль. -Ничего, Серёж, всё в порядке. Я не злюсь, — улыбается и в макушку невесомо целует. Так всё странно произошло. Так суетливо, быстро, не понятно. Вот они только сидели завтракали, а теперь Олег на полу успокаивает Сергея, а Фёдор — жену. -Фёдор Иванович, — хрипло зовёт Разумовский мужчину, не в силах больше оставаться в неизвесности. — Так… что с ним? В руках Прокопенко вздрагивает Елена. -Леночка, дорогая, — шепчет он жене, игнорируя Сергея. — Давай пойдём в комнату? -Нет, — противится женщина, пытаясь вырваться из рук мужа. — Нет, я никуда не пойду! -Прошу тебя, Лен… -Нет, Федя! — она почти кричит. — Я… — голос её утихает. — Я должна сказать им. Прошу, — она не даёт Фёдору вставить и слова. — Прошу. На кухне вновь становится тихо. -Хорошо, — устало вздыхает мужчина. — Я не могу тебя заставить, если ты этого хочешь, просто… прошу, Лен, — он поднимает взгляд на Елену и смотрит так откровенно, будто оголяет душу, словно телепатией с ней общается. -Серёженька, — Елена же зрительный контакт резко прерывает. — Игорь, он… я думаю, что… его состояние хуже, чем я думала, — голос её дрожит, чувства всё продолжают кипеть внутри неё, не сосбираясь утихать. -Что Вы имеете ввиду? — неосознанно переходит на шёпот Олег. -Ну, ему достаточно плохо, чтобы перепутать дни недели, забыть про мой отпуск и… — она запинается на этом моменте. — И чтобы… -Леночка, — Фёдор ласково поглаживает её по плечу. -В общем, он детство вспоминал, — выпаливает, словно говорит о чём-то незаконном. — Вспоминал… очень далёкое детство. Когда ещё маленьким был. Когда… — слёзы собираются в уголках глаз. — Когда я ему ещё сказки на ночь читала. И сидела, пока не уснёт. Елена судорожно вздыхает, пытается слёзы сдержать, глаза ладонями трёт и дышит прерывисто. Говорить сложно. Сложно вообще что либо делать, вина с каждой минутой дыру в груди прогрызает всё глубже и глубже. -Олег?.. — звучит тихий хриплый голос. — Серёжа? -Игорёш, — Елена вскакивает на ноги, утирая слёзы. — Проснулся уже, дорогой? Игорь вздрагивает, нервно оглядывается. -Дядь Федь… — Гром, нахмурившись, вперивается взглядом в мужчину. — Вы им всё рассказали? — голос у него срывается под конец. -Нет, ты что, Игорёш, — тут же отрицает Елена. — Мы бы ни за что не рассказали… -Врёшь ведь, — мотает Игорь головой. — Я же знаю, когда ты врёшь, тёть Лен. Лицо женщины резко вытягивается, приобретая бледный оттенок и глаза испуганно расширяются. Взгляд метается по всей кухне и она тревожно заламывает пальцы. -Н-ну как же… Игорёш, правда… Но Игорь головой мотает, отказывается слушать. У него в голове свои мысли роятся, перемешиваются, путают факты. Одна мысль быстрее другой проносится мимо, тревога бьёт по затылку, а сам он растворяется в панике и страхе. Это буквально сводит его с ума. «Узнали», — думает. — «Они всё узнали» -Игорь, — тихо зовёт Серёжа. — Игорь, Игорь, — осторожно подходит к Грому и руку на плечо кладёт. — Посмотри на меня. Прошу, Игорь. Мышцы сводит, мужчина глаза зажмуривает сильно-сильно и не решается на Серёжу взглянуть. Страшно, зараза. Так страшно, что речь отнимает, конечности холодеют и вообще исчезнуть хочется. «Они всё знают», — набатом звучит в голове. -Игорёш, — Грома как током прошибает, глаза резко распахивает и перед собой Серёжино лицо видит, глаза его взволнованные и ладони… Холодные ладони, нежно прижимающиеся к его щекам. -У тебя руки холодные… — бормочет Игорь, затуманенно разглядывая лицо напротивп. -И это всё, что тебя волнует сейчас? — посмеивается Разумовский, однако тревога из его глаз никуда не пропадает. Игорь замечает искусанные губы, слегка растрёпанные волосы, красные глаза. Игорь может и потерян, но не дурен. Он много раз видел Серёжу в истерике, много раз видел, как тот проливает слёзы. Отвратительное чувство. Сейчас ещё более отвратительное, потому что Серёжа проливал слёзы из-за него. Гром был их причиной. -Мне жаль… — шепчет Игорь. — Прости, что расстроил тебя, — это слова даются ему с трудом и неприятное послевкусие остаётся на языке. Он не привык так извиняться. Слова это вообще не его конёк, но сейчас так было нужно. Так было правильно. Взгляд у Серёжи испуганный, взволнованный, он порывисто натягивает на губы улыбку и коротко оборачивается к Олегу. Тому не нужно слов, чтобы понять. -Зря извиняешься, Игорь, это ни к чему, — с другой стороны от мужчины возникает Волков. — Ты никого не расстроил. Просто мы немного… — он подбирает слова. — волновались. Олегу непривычно очень. Непривычно, как обнажённо Игорь смотрит, как боль проступает на его лице, а глаза краснеют и слегка наполняются слезами; непривычно, как дрожат его ладони, как сбивчиво он дышит и не может найти себе места. Олег Игоря таким впервые видит, такого открытого и обнажённого, не скрытого ни одной завесой, выставляющий душу напоказ. Игорь вообще мало говорил, эмоций почти не проявлял, а теперь будто вывалил всё, что внутри копилось. Олегу даже немного страшно, но страх этот не Игоря, это страх его потерять. -Простите… — шепчет Гром. — Я не хотел, чтобы вы с Серёжей знали о моём прошлом… э-это же прошлое! — выпаливает слегка истерично. — Это… это не то, после чего вы… останетесь, — лицо его искривляют терзания. -Игорь, мы никогда тебя не бросим. И мы ничего не знаем, — мотает Серёжа головой. -ЕленПална и Фёдор Иванович нам ничего не рассказывали, — уверяет Олег и по другому плечу поглаживает. Игорь вскидывает глаза на Прокопенок. -Правда? — сипло спрашивает. — В-вы правда ничего им не рассказывали? -Ну конечно, Игорёш! — вскрикивает Елена. — Никогда, мы им ничего не говорили! — в её голосе слышатся нотки истерики и Фёдор при обнимает жену за плечи, стараясь вернуть в равновесие. У Игоря с души словно камень падает, но в тоже время новая вина оседает на плечи. Он закрывает лицо ладонями и падает на стул. -Простите, что накричал… — сипит он. — Простите, мне так жаль… Извинения сами собой сыпяться из него и Гром ничего не может с этим поделать. Будто пластинку в нём заело, он извиняется и извиняется, не в силах остановится. Один раз, два, пять, десять… ему всё мало, ему всё кажется, что этого недостаточно. -Всё в порядке, мой хороший, тебе не за что извинятся, — Елена хочет ринуться к Игорю, но муж крепко держит её за плечи, не отпуская. Не сейчас. Олег с Серёжей переглядываются, вновь по разным сторон подходят. -Но… Игорёш, — шепчет Разумовский. — Мы бы… очень хотели, чтобы ты рассказал нам. Сам. -Мы ведь видим, как тебе плохо, — продолжает Олег. — Прошу, мы всего лишь хотим помочь. Гром вскидывает испуганный взгляд на Елену, не зная, куда себя деть. Словно в детстве, когда ещё не мог за себя постоять и постоянно прятался за Прокопенко. Тёть Лена всегда спасала. -Если хочешь, — она кивает, пытаясь натянуть улыбку. — Тебя никто не заставляет, милый. И, если что, я ведь всегда рядом, помнишь? — на глаза почему-то сами собой наворачиваються слёзы, но она их сдерживает, продолжая мужчине улыбаться. Игорь нервно сжимает кисти, прерывисто вздыхает и старательно думает. Решение принимает — потому что боится сильно. Страшно доверится. Страшно вообще вспоминать о прошлом. -Что… — спило и неуверенно начинает Игорь. — Что вы хотите узнать? -Всё, что ты готов рассказать нам, — шепчет Серёжа, также на стул присаживаясь. Игорь на этом стопорится, нервно заламывает пальцы и взглядом останавливается на одной точке. Он не знает, с чего начать. А стоит и вообще начинать? Может он сейчас совершает большую ошибку? -Почему… — не спеша, всё же формулирует вопрос Олег. — Почему ты вчера убежал? Волков знает ответ. Конечно знает, Прокопенко вчера сами им рассказали. Но ему важно услышать это от Игоря. Ему важно услышать, что Игорь ответит. Гром неуверенно передёргивает плечами. -Я… — голос сипит. — Испугался. Олег вопросительно вскидывает брови. -Это из-за отца, — объясняет через силу. — Всё это из-за отца… — Гром взгляд отводит, пытается не смотреть на реакции Серёжи и Олега. -Игорёш, — шепчет Елена, привлекая внимание мужчины. — Расскажи им, — пытается улыбнуться. — Они имеют право знать. Игорь вздыхает тяжело, кивает коротко несколько раз и слова подбирает. Вновь возрождает воспоминания в своей памяти, проживая их по кругу. Вновь пропускает через себя пустоту и отчаяние, пропускает ложь, пропускает боль от острия отвёртки. Шрам отдаёт фантомной болью. -Мама ушла, когда я родился, — перебирая пальцы начинает Гром. — Меня тёть Лена воспитывала всегда. В садик водила, в школу какое-то время. О жизни мне рассказывала, учила меня вещам разным. Она мне… она как мама, с ней никто не сравнится. -Поверь, Игорёш, Людмила бы была ещё лучше, чем я, — шепчет Прокопенко. -Людмила это моя… мама, — поясняет Игорь, замечая вопросительный взгляд Серёжи. — Она… хорошая, на самом деле. Знаю, знаю, я никогда не был с ней знаком, я просто это… я просто это чувствую, — Игорю некомфортно об этом рассказывать, он никогда ни с кем так тему мамы не разбирал. — Мне когда девять было, тёть Лена меня… на её могилу отвела. Я… я иногда до сих пор туда хожу. Это мне о многом напоминает. Не даёт забыть… забыть, ну, знаете, кто я такой, — он нервно усмехается. — Я помню, я когда впервые её увидел, она такая красивая была. Я до сих пор вспоминаю, как меня восхищение охватила тогда. Я до тех пор никогда её не видел. -А у вас разве… — неуверенно выпаливает Разумовский. — Разве не стояли её фото в доме? Игорь кулаки сжимает, ногтями в ладонь впиваясь, пытаясь боль от прошлого в груди унять. Качает головой в знак отрицания. -Отец всё убрал, — говорит с болью. — Всё, что о маме напоминало. Говорить о ней запрещал, табу это было. Он даже мебель новую поставил, чтобы забыть. Он всё убрал, кроме меня. Иногда я удивлялся, почему он не отдал меня в приют. Там было бы лучше, — усмехается не весело. — Я ему маму всегда напоминал. Он меня в детстве под ёжика побрил насильно, отращивать потом запрещал. У мамы были такие же. Олег подавляет неуместную улыбку. Образ Игоря с кудрями в голове выглядит уж очень мило, что даже у Волкова сердце в лужицу растекается. -Я отца из детства вообще мало помню, — Гром кривится. — Со мной тогда тёть Лена и дядь Федя были постоянно. А он на работе пропадал, видеть меня не хотел, избегал постоянно. А я, дурак, я всегда так ждал его прихода, всегда надеялся… — тоска и обида разрывают ему грудь. Серёжа по плечу ласково поглаживает, смотрит взволнованно, беспокоится сильно. -А потом?.. — неуверенно спрашивает Разумовский. -Когда узнал, что я был на могиле мамы, выгнал тёть Лену и дядь Федю. Запретил общаться со мной, а мне — с ними. Я тогда, понимаете, один на один с ним остался, никого больше не было. Он мог делать всё, что хочет, и он делал. Выпивать стал чаще, кричать стал… — на этом моменте Игорь запинается, встретив какую-то преграду в рассказе. -Он бил тебя? — подталкивает Олег, и Игорь коротко кивает, сильно зажмурившись. Серёжа заключает его в объятья. -Он… — шепчет Гром надрывно, слёзы сдерживая. — Он приласкать сначала любил. По затылку поглаживал, интересовался жизнью моей… а потом… — мужчина головой мотает, сильнее прижимаясь к Серёже. — Он в тринадцать меня чуть не утопил, за то что я не подстригся вовремя. Я сознание тогда потерял, а на утро очнулся в кровати лысый, а рядом отец, и он так улыбался, будто ничего не было, и мне было так противно, так противно, я тогда сидел и думал «почему не задохнулся?», — Игорь тараторит, сбивается, слова путаются на языке и слёзы всё же срываются с глаз. -Игорь, Игорь, — растерянно бормочет Разумовский, сильнее к себе прижимая, и потерянно смотрит на Олега. Он просто не знает, что сказать, что сделать, как успокоить и приласкать. Олег лбом к чужому плечу прижимается, пытаясь этим жестом проявить привязанность и поддержку. Говорить сейчас что-либо кажется неуместным, а сделать что-то нужно. Это чувствуется, это как импульс. -Всё… всё в порядке, Игорёш, — шепчет Серёжа, с тяжестью находя в себе силы на слова. -Мне страшно так было, — шепчет Гром не переставая. — Я так боялся… Он зажмуривается сильно, пытаясь слёзы унять и успокоить разгорячённую душу. -Шрам… — бормочет еле-еле. — Шрам у меня тоже из-за отца. -Шрам? — переспрашивает Волков. — Шрам, тот который… который ты на задании получил? Игорь выныривает из Серёжиных объятий, мимолётный взгляд на Олега кидает и кивает. -Мы… мы с ним ссорились тогда, и он толкнул меня, а там бутылки были… я, я споткнулся и… и напоролся на отвёртку. Глаза у Разумовского по пять копеек, а Олег весь подбирается, напрягаясь. Вот почему шрам недавно болел, понимает. Игорю кошмары снились. И из-за них же он странно вёл себя. В один момент всё сходится, все линии догадок приводят к итоговому выводу. -Простите, — бормочет Игорь. — Простите, что врал… -Игорь, — Серёжа жалобно почти скулит и вновь Грома обнимает. — Тебе не за что извиняться, нет, наоборот, это… это мы должны, — глаза у мужчины на мокром месте и он жмурится, не в силах сдерживать слёз. Какие же они были глупые. -Прости, Игорь, — бормочет Олег. — Прости. У него не хватает слов, чтобы выразить своё сожаление, но когда Серёжа поднимает на него взгляд, ошарашенно понимает, что в глазах у Волкова стоят слёзы. -Прости… — шепчет снова и закрывает глаза, позволяя слезе сорваться с ресниц. Елена и Фёдор наблюдают за разворачивающейся картиной, не произнося ни слова и, кажется, даже не дыша. У женщины в глаза вновь слёзы стоят, и она неуверенно делает шаг вперёд, мягко скидывая руки мужа. -Мне… тоже очень жаль, — шепчет она, привлекая внимание Игоря. — Это… это всё моя вина… — она чувствует, что должна сказать об этом сейчас. Чувствует, что слова рвутся наружу и Игорь должен их услышать. Или сейчас, или никогда. Гром вскидывает непонимающий и слегка испуганный взгляд на женщину. -Твоя мама… — руки у неё дрожат. — Если бы я смогла удержать её, Людмила бы не ушла… я ведь видела, как она вещи собирает, как уходить собирается. Я ведь видела, на моих глазах это происходило, если бы я тогда чуть сильнее попыталась… если бы только я… мне так жаль, Игорёш, так жаль… — слёзы вновь катятся по щекам женщины и она еле удерживает себя от того, чтобы взгляд не отвести. Гром смотрит на Елену долго, внимательно, но в конце концов, лишь улыбается ей уголком губ. Вид у него всё также разбитый, и взгляд болезненный, обнажённый, но где-то, кажется Елене, где-то на глубине его зрачков пытается загореться искра. -Мама бы всё равно ушла, — неловко передёргивает плечами Игорь. — Я это знаю, — и в глазах у него, непроизвольно, вновь появляются слёзы. — Я это знаю… Лицо женщины искривляется гримасой боли и слёзы катятся по щекам, уже который раз за день. Болезненная улыбка широкой полоской растекается на губах. -Мне очень жаль за неё, Игорёш, — шепчет. — Очень жаль… К сожалению, случившегося не исправишь.

***

Игорь сидит с Олегом на том самом диване времён СССР, болтая воду с валерьянкой в стакане и опустошённо смотрит на дно. -Выпей, — подталкивает его Волков. — Это поможет. Игорь сидит не дёрнув ни единой мышцой ещё несколько секунд, прежде чем медленно обернуться на Олега. -Вы… вы точно на меня не злитесь? -Точно, — отвечает даже не думая. — Игорь, — подсаживается ближе, плечом плеча касаясь. — И у меня, и у Серёжи тоже есть тёмное прошлое, о котором не хотелось бы ни вспоминать, ни говорить вслух. Но, — подбирает слова. — Мы опора друг для друга. Никаких отношений не бывает без доверия, знаешь ведь? Серёжа нам доверяет. Доверяет тебе. Я вам доверяю. Я доверяю тебе, — подчёркивает. — И мне… мне всего лишь хотелось бы, чтобы… чтобы ты тоже доверял нам. Доверял мне. Я знаю, я знаю, что я делал и делаю для тебя так мало, — Олег берёт руки Игоря в свои, отставляя стакан. — И мне так жаль за это, если я… если бы я был внимательнее, если бы только уделял тебе больше времени — взгляд наполняется грустью. — Прости. Мне… мне правда очень жаль. Игорь Олега целует внезапно, смазано, но чувствами переполненный, почти окрылённый услышанными словами. Олег ему доверяет. Олег ему доверяет также, как и Серёже. -Я люблю тебя, — бормочет тихо. Олег его любит. -Я тоже, — шепчет в ответ Гром. — Я тоже, я очень-очень… За разворачивающейся любовной и столь откровенной сценой, из-за угла наблюдает Разумовский. Сердце его сжимается от нежности и сожаления, которое продолжает копиться в груди. Но это пройдёт. -Я доверяю тебе, — шепчет Игорь. — Я вам доверяю, правда, Олег, доверяю. Я вас люблю. Всё пройдёт. И страх Игоря, и паника его, и призраки прошлого, и старые привычки, и боль, и тихое равнодушие — единственное спасение в прошлом. Пройдут раны, кровоточащий шрам навсегда заживёт и дышать станет легче. И жить будет проще. И у мамы на могиле он плакать не будет, только улыбаться. Приведёт туда Олега с Серёжей, «познакомит», скажет, что всё наладилось. Всё правда наладится. Ведь… Всё пройдёт. Елена станет чаще улыбаться, не будет испытывать вину, когда смотрит на Грома. Она вновь начнёт жить спокойно, без камня на плечах, без давящего груза. Наконец-то она освободится. Наконец-то, наконец-то она станет свободной и Людмила больше не будет приходить к ней в кошмарах. Она ни в чём не виновата. Ни в чём, ведь… Всё пройдёт. Заживут раны, сойдут синяки. Останутся лишь шрамы, но как напоминание о прошлом во избежание ошибок. Шрамы, которые никогда не будут фантомно болеть. Мир станет ярче, а сон — спокойнее. Сны не будут кошмарами, из-за которых потом страшно смыкать глаза. Всё пройдёт. Всё обязательно встанет на свои места. -Дышать, — бормочет Олег, открываясь от Игоря, — Ты только дышать не забывай, Игорёк, — и вновь целует. Игорю вдруг на душе легче как-то становится. Совсем чисто. Словно его тиски невидимые отпустили. Мама теперь не единственное фантомное, за что он держится. «Дышать», — посмеивается голос. — «Он прав, милый. Никогда не забывай дышать. И у тебя всё получится», — светлые кучери растворяются в воздухе. Всё пройдёт. Главное не забывать дышать.