Последний минотавр

В Бойнях ропот и волнение — бессвязный лепет мясников и тихие пересуды червей, шаги, удары, от которых сотрясаются стены-кости и полости-желудочки. Саба им не госпожа, не королева, не повелительница, но их женщина: по одному её слову они и вправду готовы своими недоделанными головами ударяться оземь прямо у её костяных ступней. Такую она имеет власть над Укладом, какой не имела ни одна из Хозяек; власть — проклятье, пожирающее её изнутри. Её не носят на руках, но пропускают через Зев без указаний дочки коменданта; её не боготворят, но поют песни полушёпотом о госпоже червей, уводящих в Степь всех злосчастных беглецов. О том, как она пришла в Бойни — в первый и последний раз своей слишком короткой жизни в этом ненавистном и слабом теле — тоже сложат песню, а после проклянут её за то, что она сотворит здесь. Ей положено встретить нового старшину — и проводить старого. Артемий дышит тяжело, полной грудью, его кулаки сбиты и в крови, рёбра ходят ходуном, разбита челюсть, губа кровит и почти что начала распухать: именно с губ Оспина смазывает капли новой бычьей крови, прикладывая к своим и касаясь языка. Ей положено упасть перед ним на колени и целовать следы его шагов, но она лишь склоняется в поклоне, сложив руки на груди, не опуская взгляда и не моргая. Нельзя моргать. — Я раба твоя, Бурах, — говорит она, склоняя голову, и через мгновение чувствует, как опускается на неё широкая тёплая ладонь, испачканная кровью последнего минотавра. — Позволь проводить прошлого старшину с почестью, как подобает. Ладонь сжимается: кажется, ей под силу разломать хрупкий череп и усеять пол острыми осколками. А потом отпускает. Уклад молчит, а потом сливается в одном едином, ласковом и горестном вое, наполняющем гулкие стены от пола до потолка. — Иди, Оспина. Она медленно поднимается на ноги и вскидывает голову: лицо у Артемия по прежнему человеческое. — Баярлаа, Старшина, — говорит она, и черви подхватывают её нестройным хором, не зная, что благодарят они его за совершенно разные вещи. — Баярлаа. Бурах — не минотавр. Последний мировой бык распластан на полу, весь в пятнах и синяках, им зверски забитый, но всё ещё живой: Оспина смотрит, как поднимается его разбитая на осколки грудина, слушает, как хриплое дыхание заглушается маской истинного облика. Танцевать она не умеет. Делает несколько шагов по каменному полу, гнёт спину, расслабляет руки, делает всё, как обычно делают невесты, пляшущие у огня, и всё равно выходит неуклюже и неправильно. Старшина Оюн заслуживает только такого танца: больше никто не придёт с ним проститься. Невесты не приходят сюда, и каменная крошка врезается Оспине в стопы: никто и никогда здесь не танцевал. Никто и никогда больше не станцует. Она стаскивает с него бычью голову, удерживая за рога, чтобы обнажить лицо умирающего. Она встаёт своими ногами из костей и кожи ему на живот, прощупывая тонкую нить, по которой можно пройти до самой груди. Она наступает меж его ключиц, находя в этом опору, и слушает его хриплые вздохи. — Пей, — и долгие раны змеятся по её рукам от локтей до запястий. — Это кровь Земли. Выпей, Аврокс. Его не нужно долго просить: он не мыслит себя от боли, слизывает распухшим языком кровавые капли с её пальцев, как телёнок на несуразно длинных ногах, пробующий материнское вымя. Оспина наклоняется, и он слизывает широкие солёные ручейки её ран, губами прижимается к разрезам, языком — к краям вспоротых вен. Это даст ему ещё немного времени — никто никогда не может знать, сколько. — Она хотела, чтобы ты умер, — говорит она тихо, — та, которую ты зовёшь хозяйкой, хотела твоей смерти. Оюн хрипит и кусает её — один клык у него подломлен и впивается в плоть острым осколком. В нём цветёт последняя звериная сила, которая расцветает в любом животном за миг до предсмертной конвульсии: эта сила завораживает до боли, а боль приносит прозрение. Она чертит на его лбу тавро — тавро, которое видела, но которого не знает, и оно застывает, расплывшееся во влажной испарине. Это тавро зверя, древнего зверя, дикого зверя, быка, принявшего бычью смерть. — Тогда кто хозяйка? — спрашивает он, выдыхая, и под её стопой его грудь ходит ходуном, широко и часто. — Кто позволил мне жить? — Земля позволит тебе жить, — широким жестом она оставляет кровавый след на его щеке. — Я позволю тебе жить, Нэргүй Оюн. Осколки его грудины, трещины его костей, горячая кожа в лихорадке трепещет под её руками, влажная и кровавая, словно всё его нутро вывернуто наизнанку. Насытившийся зверь ложится умирать спокойно, только вздрагивает от боли, когда чужие шаги следуют назад: по грудине до живота, а потом снова к земле, наклоняясь и приникая к ней ладонями и лбом. Пусть живёт зверь — последний из минотавров. Пусть будет здоров его скот. Пусть сам он будет здоров, как никто иной. — Живи, Аврокс. Теперь я хозяйка тебе. И бык испустил свой последний вздох.