Девятая сказка

              — Райнер… — выдохнула Микаса, вжимаясь в стену. К горлу подступила тошнота, кровь отозвалась в висках частым маршем. Инстинкты толкали Микасу вглубь дома, на второй этаж, но ноги превратились в два хлипких костыля. «Замолчи — бей по яйцам и беги, беги без оглядки», — приказал голос. Голос маленькой, но сильной женщины, что три месяца назад решилась сломать клетку и познать свободу. Именно она выкрала ключи и отперла ворота. Она бежала через лес к трассе среди ночи, цепляясь больничной одеждой за колючие кусты. Она намеревалась записаться на курсы по самообороне для переживших домашнее насилие и найти дело по душе. Она поклялась выжить и стать счастливой вопреки всему. Но она снова заперта рядом с ним. Заперта в теле пугливой постаревшей девочки, которая не в силах сдвинуться с места. — Сука? Разве так встречают своего мужа, малышка? — Как ты… — Нашел тебя? — Райнер прикрыл дверь, достал из кармана знакомый смартфон и слабо потряс, как снежным шаром. — Дата рождения Энни? Как предсказуемо. — Убирайся, тебе нельзя быть... здесь. — Мы женаты, помнишь? Ты свалила из психушки. Ты не в себе. Вчера я не стал портить вечеринку, но сейчас… никто не помешает мне забрать тебя… домой. Тебе нужна помощь, Микаса. — Райнер, пожалуйста… оставь меня в покое. Я прошу тебя. Если ты… если ты когда-нибудь любил меня, прошу… уйди-уйди-уйди! Три раза для призыва. Три раза для изгнания. А сколько раз нужно повторить заклинание, чтобы исчезнуть самой? — Ты убила человека, Микаса. Ты опасна для общества — тебя будут искать. Я должен защитить тебя. У меня есть связи… Райнер мягко шагнул вперед — Микаса закрыла уши ладонями. — Нет-нет, я никого… — Ты убила охранника и забрала ключи. Проломила ему башку. Не помнишь? Конечно не помнишь. — Райнер вздохнул. — Его жена подала в суд. Знаешь, она убита горем. У них еще ребенок-инвалид, представляешь? Мне пришлось дать на лапу Закклаю, чтобы дело отложили. И другим влиятельным людям, чтобы защитить тебя. Я должен вывезти тебя из страны, понимаешь? Микаса, хватит бегать от реальности! Все очень серьезно. Проснись! Микаса посмотрела на дрожащие пальцы (они в крови, разумеется, в крови) — слезная пелена выела всю четкость реалий. Она подняла жалобный взгляд на Райнера, обняла себя и явно услышала шелест ремней. Один, второй… Микасу заставляли считать вслух, сколько тканевых наконечников нырнет под рамку пряжки и затянется на спине. «Раз-два-три…» Маленьких дурных девочек лишают десерта, бьют палкой ниже спины и запирают в темном чулане. Взрослых дурных девочек кормят таблетками, жалят струями ледяной воды и замуровывают в смирительную рубашку. — Маленькая, давай без глупостей. — Голос у Райнера со сладкой гнильцой. Трупный. — Два варианта. Хороший и не очень. Ты тихонько садишься в машину, мы едем домой. Это хороший, а плохой… — Он любовно похлопал по карману хаки джоггеров, словно в нем дремало кольцо Всевластия. «Хлороформ», — поняла Микаса. Она не единожды дышала «новыми разработками» на его основе. «Моя супруга немного перебрала. Я отвезу ее домой. Спасибо вам за прекрасный прием», — говорил Райнер, подхватывая «уставшую» жену на руки. Он обязательно улыбался, некоторое время топтался на пороге, демонстрируя всем свое несмышленое сокровище, и уходил с гордо поднятой головой. «Какой мужчина, а. Повезло этой», — шуршали голоса в тающем сознании Микасы. — Райнер, ты пьян… — Бесполезно. Бесполезно с ним разговаривать (ты же знаешь, ты знаешь) — Микаса бездумно рванула в гостиную, а надо в лес. Глубоко-глубоко в чащу, чтобы зализать раны. Окрепнуть. Зарыться в дырявую куртку и дышать-дышать землисто-пряным запахом трубочного табака. Поздно. Над губами тепло и мокро. Нос немеет от удара. На стене — робкое красное пятнышко. Микасе заранее стыдно, и вовсе не за попытку изнасиловать ее в чужом доме. Она стыдится, что Леви случайно наткнется на этот дерьмовый багаж. Пересчитает косточки скелетам в роскошной гардеробной, где каждое платье — невольный свидетель насилия. Стыдится — и отчаянно желает этого. Микаса устала кричать с закрытым ртом. Она видит синий клетчатый платок с темным пятном в центре. Чует химозный запах усыпляющих цветов. Подкатывает глаза и не сопротивляется, потому что Райнер пришел забрать ее. Очередная итерация их больного цикла: она страдает и бежит — он догоняет и наказывает. Шипение врывается в рассеянное сознание, переходит в низкий тягучий рокот. Дарси — новая переменная в их цикле, а точнее, враждебная константа для Райнера. — А домишко не промах, — отвлекается он. Присвистывает. — Ты ухаживаешь за богатым стариком? Трахаешься с ним за бабки? Или че? Микаса вновь способна дышать. Она бредет на ощупь в сторону лестницы. Цепляется за стены, мебель. Молится, чтобы Райнер не навредил коту. На ходу подтягивает край приспущенных штанов, шмыгает. Быстро вытирает кровь (на деле — размазывает хлеще) тылом деревянных ладоней, рукавами льняной пижамы. Суетливо, наспех, ведь никто не должен видеть червивую сторону золотого яблока. Все как в бреду. Но шаги на лестнице четкие. Неторопливые, грузные, будто в гостиную спускается толстяк с огромным ведром острых куриных крылышек. Но это просто Леви. Растрепанный, заспанный. Он прячет ладони в карманах и хмуро глядит на устроенный беспорядок. — Пошел вон. — В тихом голосе ютится усталость. Райнер смеется. Его раздутое превосходство слишком осязаемо. Вот бы проткнуть его насквозь. Еще раз — и еще. Интересно, оно оглушительно лопнет или тихонько сдуется, как проткнутое колесо? — Блохастого не возьмем. Вещи ты тоже собирать не будешь. Твои брендовые тряпки ждут тебя дома. Иди умойся, — приказывает ненавистный голос — Микаса кивает на автопилоте. Это условный рефлекс, приобретенный после замужества. — В машине поспишь. — Эй, свинья, — Леви вспарывает пространство, отсекает белый шум. Звучит сразу отовсюду. — Ты глухой? Вали из моего дома. — Или тупой-оу-у. Кто это сказал? Здесь есть кто-то еще? Микаса не понимает. Ей трудно держаться за паршивенький плотик здравого смысла: ее тянет в пучину беспамятства. А что если обморок — защитная реакция? — Отъебись, гном, — улыбается Райнер. Скоро он покажет свое истинное лицо. Микаса знает. — Я заберу свою женщину. И не тебе… слышь, не тебе путаться под ногами. — Микаса — уже часть этого дома. Значит, моя женщина. Сейчас. — Леви достает из кармана зеленую пуговицу. Подбрасывает ногтем большого пальца. Перехватывает ее в воздухе, сжимает в расслабленном кулаке. — И задолго доныне. Всегда моя. — Ты обгашенный, что ли? — Сейчас твою судьбу решает прожорливый случай. Унизить тебя на глазах моей женщины или нет. Резать твою нить или нет. Жрать твое сердце или нет. Черное или белое. Навь или Правь… судить тебя буду не я. — Леви смотрит на раскрытую ладонь, считывает результат пуговичной жеребьевки. Медленно облизывает губы. — Проваливай, пока яйца не поседели. Это твой последний шанс. Голова кружится. Хаос, как разлитый на мокром асфальте бензин, накрывает реальность Микасы тонкой цветной пленкой. Не видно ни черта. Она моргает, щурится — тщетно. Ее глаза — новенькие линзы исправного фотоаппарата, но снимки получаются никудышные: смазанные, кривые, абсурдные. Дарси трется о ногу и подталкивает Микасу в сторону. Он мурлычет-зовет, и этот зов — спасительная нить во тьме. Микаса идет (прочь-прочь) из лабиринта, где стены сочатся липким страхом. Доходит до открытого окна, жадно тянет лесной воздух и резко переваливается через подоконник. Ее рвет. Не горькой желчью, не зернистой кашицей с примесью жареных яиц и томатной шкурки, нет. Серостью. Пепел вперемешку с графитной стружкой? Плотные комки пыли? Чужие ожидания? Сложно сказать. Это отвратительно, но Микасе надо выблевать все. В саду тихонько шумит красный бересклет, по правую руку мурлычет мистер Дарси, а позади — вакуум. Ни криков, ни звуков борьбы. Запредельная тишина.

×××

— Проснулась. Выпей-ка воды, пока не превратилась в сухостой. Голова болит? — Немного, — хрипло отозвалась Микаса. — Гудит. Она села на диване (плед нехотя соскользнул с груди) и коснулась затылка. Болезненно нахмурилась, наклоняя голову то вправо, то влево. Лоскуты воспоминаний еле сошлись уродливым швом, являя более-менее связный эпизод. Страшный эпизод. Стекло треснуло. Эмоции полились через трещины, мучительно медленно затапливая грудную клетку. Сердце Микасы — обреченный «Титаник», но во рту — раскаленный донельзя песок. Она схватила высокий стакан с мятной водой и поднесла к сухим губам. Пожадничала-поторопилась — захлебнулась кашлем. — Будь добра, не торопись. Ответа нет. — Микаса. Столбик реакций не шелохнулся — на нуле. — Я набрал тебе ванну, добавил туда зеленую пахучую жижу — получилась пена. Всегдашняя белая пена, а ведь я ждал зеленую. — Где Райнер? — Резко и сухо. — Где-то, — отрезал Леви, умело подражая ее притязательному тону. Микаса напоминала ребенка, который железно решил выведать у родителя неприятную взрослую правду: — А конкретнее? — Не здесь. Он тебя больше не побеспокоит. Если ты пряталась от этой поганой свиньи, можешь вылезать наружу. Я не держу тебя. — Леви почесал местечко над бровью, вздохнул и продолжил мягче: — Послушай, Микаса. Согласно нашему договору, здесь ты в полной безопасности. Я обещал тебе защиту — исполнил. Я не обещал угождать твоему пытливому уму. — У вас кровь. Вот здесь, — Микаса заторможенно коснулась своей брови и резко стряхнула красных личинок с рукава. Не личинок. Спутала засохшую кровь с мотылем. Она явно слышала, как шестеренки здравомыслия скрипят в попытке прорваться через крепкую паутину паранойи и давних страхов. Что-то теплое коснулось лба. Микаса столкнулась взглядом с Леви и намертво вцепилась в плед. Его пальцы (с накрашенными ногтями как у чертового рок-музыканта) невесомо копошились в волосах. Он заправил выбившиеся пряди за ухо так естественно и правильно, будто делал это сотню раз. Поддел испачканный подбородок костяшкой и вернул ладонь на темную макушку. — Ты чертовски устала. Микаса невольно кивнула. Капкан ее пальцев малость разжался. — Вижу. Я тоже умаялся, но мне хватит сил позаботиться о тебе сейчас. Доверишься мне? Пусть даже на полчаса. Ответ поступил не сразу. Микаса увязала в глазах напротив, как в плотном тумане. Увязала всей сутью, медленно погружаясь в иллюзорное болото, подобно выброшенному мертвому телу. Но там вовсе не страшно, а уютно и спокойно, будто под слоем безвкусной и бесцветной материи ее ждет идеальный образ дома. Тепло, безопасно, много книг и запасы ягодного чая, а главное — можно ненадолго забыть о времени, за которым никогда не угнаться. Здесь нет чудаковатых людей и нелепых законов. Нет едкого пластика и ярлыков. Нет голода и смерти. Здесь можно прожить тысячу жизней и начать тысяча первую. Здесь можно дышать. — Минут на пятнадцать. Не больше. — Добро. — Леви плотнее укутал Микасу в плед, осторожно взял на руки. — А покаместь поведаю тебе одну присказку. Хочешь — слушай. Не хочешь — дело твое. Робко скрипнула первая ступенька — он заговорил, и голос его ни разу не дрогнул.

×××

Жил-был один старый капитан. На вид-то моложавый еще, а внутри все высохло, словно вся зараза от плесневого сердца шла. А плесень где растет? Где нет ни любви, ни цели. Да-да, всегдашняя плесень от сырости бывает, но я тебе про иную толкую. Особенную. Эта плесень пожирает старые пустые дома, выброшенные вещи, сломанные игрушки, конфеты, которые никто не любит… Ты вот какие не ешь? Не отвечай — молчи. Сейчас речь не о тебе. Надобно сказать еще, что любимое лакомство этой дряни — людские сердца. Однако подойдет не каждое. Плесневел, значит, этот капитан, пока не наткнулся на раненую черную лисицу. Такую купят втридорога, ведь у нее не один, а три хвоста. Скулит, бедняжка, в колючках вся. Капитан сжалился и забрал ее домой. Не без труда. Он три дня ее подкармливал и долго сидел неподалеку, чтобы она чуток привыкла к нему. Лисицу обидели люди, подумал капитан, поэтому она долго не подпускала к себе. Скулила тихонько и зализывала раны. Ну, осторожный и гордый зверек, тут ничего не попишешь — принять надо. Забрал, значит, капитан это пушистое диво к себе в лачугу. Жил он на отшибе, дома его никто не ждал (ни жена, ни скотина), поэтому никто даже не заметил его отсутствия. Помри он где-то в лесу, даже оплакать будет некому. Отшельник, словом. Первым делом капитан согрел воду и бережно вымыл лисицу. Когда случается всякое несчастье, обязательно нужно помыться. Это как ритуал. Вода очистит тело и наведет порядок в голове, позволит мыслить яснее… Вода лечит. Однако одним мытьем дело не обошлось. Капитан вооружился гребнем и ножницами, чтобы неторопливо вычесать черный мех и выстричь колтуны с репьями. Обработал и перевязал раны как смог. Лисица спала полную седмицу. Просыпалась изредка, чтобы попить, поесть и сбегать в кусты. Возвращалась сонная и зарывалась в старую куртку капитана. Он менял ее повязки, укрывал куском пледа и часто дымил на крыльце. Листал потрепанную книжонку и всячески убивал время с удовольствием. Ждал. Как садовник ждет расцвета своих растений, так и капитан ждал плодов своего труда. Однажды он проснулся от того, что лисица самозабвенно вылизывала ему руку. Шершавый язык ловко скользил между жесткими, зараженными пустóтной плесенью пальцами. Чернота отступала — ладонь возвращалась к своей нормальности. Да, мозолистая. Да, со вздутыми венами, кривоватыми пальцами и сетью старых шрамов. А какая еще ладонь, по-твоему, должна быть у мужика-трудяги за тридцать? Чай не шалопай. Лисица осталась жить у капитана, а плесень вскоре позабыла путь к его сердцу, ведь теперь в нем жила и цель, и любовь.