со вкусом персика

после губ ваниных электронка персиком отдаёт — из-за блеска. но серёжа не жалуется. серёже нравятся персики. и ваня ему тоже нравится, когда под пальцами податливым желе растекается и ближе льнёт, возвращая одноразку и чувствуя, как дым ментоловый приятно по лёгким растекается. после поцелуев ваниных тягучих и долгих серёже хочется пойти умыться — блеск, подсыхая, кожу стягивает неприятно. но ваня знает, что пешкову неприятно, поэтому сам языком остатки блеска с губ чужих слизывает, позволяя за талию к себе притянуть, а взамен ещё раз дымом ментоловым затягивается. после касаний ваниных хочется умереть и родиться заново — по точкам чувствительным бьют, желание распаляя, но желаемого не дают. потому что на ваню смотреть только, а руками не трогать, пока сам не позволит, дозу никотина своего получая. потому что ваня, кажется, отдался бы за электронку ментоловую, если бы она не серёже принадлежала. потому что не про ваню это — с такими, как серёжа, ебаться. потому что ване кто-то побогаче явно подойдёт да покруче. кто-то, кто сам ему этих электронок сто штук накупит, но тогда неинтересен уже ване станет. после поцелуев ваниных хочется сгореть и восстать из пепла, как ебаный феникс — обжигают, следами горячими по коже рассыпаясь. потому что стоит ване никотином заправиться, начинает с поцелуями лезть, губами своими персиковыми касаясь всего, до чего дотянуться сможет. потому что, стоит ване покурить да сидра выпить где-нибудь во дворе на лавочке, чуть ли не на колени залезает к серёже и ластится, как кот. а серёжа его в подъезд тащит разомлевшего такого да разгорячённого, чтоб на лестнице где-нибудь зажать, узоры на ключице чужой вырисовывая тёмными засосами. после слов ваниных о том, что это всё просто по приколу, хочется шавкой к форсам этим белоснежным кинуться и скулить — пешкову даже стыдно не будет. потому что ваню рядом хочется до дрожи. потому что у серёжи с ваней не по приколу, хоть и понимает, что не нужен он ему без одноразок своих с новыми вкусами чуть ли не каждую неделю. потому что знает, что ментол ване больше всего нравится. потому что кожа чужая ментолом этим пропахла уже насквозь, и серёга, как ищейка, по запаху его найти сможет, если понадобится. после рук ваниных нежных — кремом каким-то пользуется с экстрактом алоэ вера, ещё бы пешков знал, что это за хуйня такая — хочется каждое касание татуировкой на теле запечатлеть, чтоб навсегда хоть где-то остался. где-то кроме сердца, потому что там он поселился давно уже — живёт и за аренду даже платит, если платой можно считать поцелуи жаркие цепочкой воспоминаний по коже. потому что пальцами своими цепкими под покров кожный забирается самостоятельно, цепляясь за плечи серёжины или затылок ногтями отросшими царапая. потому что любит этими же пальцами в волосы серёжины зарываться и кудри светлые перебирать мягко, словно отыскать что-то пытается — возможно, серёжин здравый смысл, который улетучивается в секунду, стоит ему за ушком почесать легонько. после тела ваниного рядом хочется под душ ледяной залезть — жарко, как в пекле адовом. потому что ваня всегда, как печка раскалённая, горячий, и, касаясь робко, обжечься боишься порой. но ване и не нравится, когда робко. с ваней надо грубо, потому что нежности не про него совсем. если позволяет трогать, то надо хватать сразу, пока возможность дают, да посильнее. пальцами рёбра ощупывать, пересчитывая, шею тонкую сжимать, к себе ближе притискивая, пока язык чужой во рту хозяйничает, вжимать в себя со всей дури, чтоб совсем не вытравить уже из-под кожи и не выкурить тем более. после стонов ваниных хочется слух навсегда потерять, чтоб в памяти только эти звуки сладкие остались обрывками нечёткими на репите. потому что ваня стонет лучше любой девчонки. потому что ваня стонет, как будто искренне у них всё, а не просто по приколу. как будто ване ни с кем ещё хорошо так не было, как с серёжей. потому что знает он, как пешкова ведёт, и специально к уху чужому губами прижимается, чтоб каждое, малейшее даже, изменение в интонации чужой уловить можно было, и дышит громко-громко, пуская мурашки по серёжиной спине. после взглядов ваниных хочется осколками рассыпаться под ноги ему, чтоб собрал и склеил по новой — пусть криво-косо, но только так, как он один умеет. потому что ваня в глаза смотрит, когда целует серёжу, за кудри лохматые хватая. смотрит пучинами своими, тонуть заставляя и задыхаться от недостатка кислорода, когда отстраниться не позволяет. потому что ваня смотрит, когда другие к нему подходят — те самые покруче да побогаче — и на ухо шепчут всякое, от чего кривит обычно моську свою смазливую и серёжу высматривает среди одноклассников, одним только взглядом лукавым вызов бросая, а пешков тут же ваню утаскивает в курилку под смех его звонкий. потому что ваня только серёже принадлежит, пока разрешает своим себя называть и пока в электронке ещё тяги не закончились. после улыбок ваниных хочется умереть и родиться заново — по сердцу режут искренностью своей. серёже кажется, что он ёбнулся окончательно, когда ваня за руку себя держать позволяет — только не при всех — и улыбается так ярко-ярко, аж глаза слепит. но серёжа не жалуется. серёжа готов ослепнуть с последним воспоминанием об улыбке ваниной картинкой замыленной в памяти. когда начинают домой к серёже ходить чаще, чем в курилку, и ваня улыбается, предлагая аниме своё любимое посмотреть. улыбается, когда серёжа домой его провожает, покурить предлагая у подъезда, когда мнутся неловко — ментоловая снова. а ваня головой своей патлатой машет, улыбаясь впервые робко так, хотя робко это обычно не про него совсем, и целует глубоко так, всем телом прижимаясь, а серёжа языком улыбку чужую слизывает — сладкую такую от блеска персикового. но серёжа не жалуется. серёже персики нравятся. и ваня ему тоже нравится с губами своими приторными, после которых уже не так уж и неприятно. потому что целуются долго так, пока блеск совсем не сотрётся к хуям, а губы саднить не начнут. а про одноразку, в карман запрятанную, вспоминать как-то и не хочется совсем. потому что ваня вообще-то курить не любил никогда, пока на серёжу не запал, мимо курилки проходя случайно.