Или победить, или умереть

Сознание будто сдвигается, стремясь покинуть нерадивого хозяина, и приходится периодически щипать себя за запястье, дабы не вписаться в машину впереди. Глоток уже остывшего кофе вызывает лишь тошноту — слишком много стаканчиков было выпито за последний… День? Два? «Пора переходить на энергетики». Ещё слишком много всего нужно успеть сделать, но человеческие условности в виде сна, еды и ограниченного рабочего графика обычных людей очень сильно тормозили творческий процесс. Добавляя к этому более-менее активную социальную жизнь, вечеринки у друзей, дополнительные съёмки для сторонних проектов, а с недавних пор ещё и отношения… «Гори, пока есть огонь. Живи, пока стучит сердце». Так привычно, так правильно. Да, тяжело бывает проводить несколько суток на ногах, но только так он чувствует себя живым и счастливым. Только вот что делать, если сердце внезапно остановится? Мысли прерывает оглушительной гудок, и он давит на газ, матерясь себе под нос. Опасно спать на дорогах, можно ведь и не проснуться. Дима сворачивает во дворы, едва ли хорошо освещённые в вечерние часы, к небольшому скверику, глушит мотор. Казалось бы, излишняя конспирация должна была уже порядком так подзаебать, но он не чувствует ничего, кроме тянущего предвкушения, паркуясь чуть ли не в квартале от нужного дома. На его глазах вспыхивают резким жёлтым светом огни фонарей, но это ближе к трассе, здесь же всегда царит привычный полумрак — лампочки в фонарях не заменяют ни через месяц, ни через два, а днём от солнечных лучей дворы укрывают роскошные кроны тополей. «Хорошо бы перетащить Эмиля к себе», — мелькает в голове заманчивая мысль. «Только вот я и здесь, и у себя бываю одинаково редко». Подумаешь, не виделись трое суток. Зато сейчас ох как наверстают упущенное на своеобразном свидании в дальнем Подмосковье, ммм… Он усмехается, облокачивается лбом о руль. Впереди ещё не один час изнурительной дороги и длительная съёмка. Сбоку хлопает дверца, и его обдаёт вечерней прохладой, прежде чем он чувствует неуклюжие объятия и смазанный поцелуй в щеку. Губы против воли растягиваются в улыбке. Не, такой детский сад его не устроит. Он тянет Эмиля к себе на колени, ощущая привычную тяжесть, облокачивается на кресло, пока юноша ёрзает и раздражённо цокает. Чужие возмущения его, однако, сейчас мало волнуют — он целует сразу глубоко, с языком, придерживая за шею. Есть всё же что-то романтичное в этих сумерках — можно сцеловывать приветствие с родных губ не только в стенах съёмной квартиры да захламленных кладовках. Эмиль стонет, зарывается тонкими пальцами ему в волосы, тянет собственнически ближе, хотя теснее уже некуда. И вдруг отстраняется, облизывая губы, сводит брови к переносице. Будто старается быть грозным, но больше смахивает на какого-нибудь рассерженного зверька. Подавить улыбку стоило значительных усилий. — Сколько кофе ты выпил? Предсказуемый вопрос. Дима перехватывает пальцы, тянущиеся к его мешкам под глазами, отводит чужие руки в сторону, скользнув автоматически по знакомому кольцу. — А это тут каким боком? — уходит от ответа, насчитывая в подстаканнике четыре вложенных друг в друга картонки. — У меня такое ощущение, что я с кофеваркой встречаюсь, — ворчит парень, сползает на соседнее сидение недовольной лужицей. — Как-то выживаешь на кофе и ебучем энтузиазме. Не молодой ведь уже, я волнуюсь — вдруг помрёшь. Очередной глоток кофе становится поперёк горла, он еле успевает проглотить и отставить стаканчик на место, чтобы спросить почти что ласково: — Ахуел?

***

Дима упорно препирается с Сударем добрых минут десять, но Никита в своём праве наседки переспорит даже камень. «Дорога длинная, не особо хотелось бы слететь в обрыв, когда тебя отрубит». Почему «когда», а не «если»? Эмиль бросает взгляд на лежащего на его коленях Масленникова — тот возмутительно не спит, переписывается о чём-то с менеджерами, пока позволяет связь, но пальцы с каждым разом всё медленнее порхают над клавиатурой — даже невооружённым взглядом можно заметить в них отчаянную дрожь. За окном медленно, но верно темнеет, и фары проезжающих машин отбрасывают на чужое лицо мелькающие тени. Он поджимает губы — от беспокойства колит сердце. В Диминых мешках под глазами хоть картошку провози. Похоже, Никита был прав — лишь дело времени, когда организм Димы просто-напросто уйдёт на вынужденную перезагрузку. И казалось бы, нужно его остановить — поговорить, отобрать телефон в конце-концов. Кажется, сейчас Эмиль как никогда имеет на это право. Да только Дима от нравоучений только бесится, от заботы отмахивается, а ему самому не хватает духу нарушить шаткую идиллию их отношений. Разве люди в отношениях записывают окололюбовные сториз с флиртом с девушками? Позволяют себе чуть больше обниматься со звёздными друзьями, провоцируя новую волну шипперских визгов? Видятся ли от силы пару раз в неделю, и то, на съёмках? «Это работа, Эмиль, ты же знаешь». Разум, может, и понимает, но обида каждый раз жжёт горло, выплёскиваясь в головной боли и изматывающей работе, но никогда — в откровенных разговорах с самим Димой. «Да, я понимаю». Чуть суховатая кожа чуть ли не обжигает, и он прикасается губами к разгорячённому лбу, проверяя температуру. Масленников замирает удивлённо, дёргается, будто боясь, что за это невинное действие его голубым карандашом официально впишут в список «пидоров», но так же быстро расслабляется, возвращаясь в свой полуэнергосберегательный режим. И как мамы понимают, есть ли в действительности температура у их чад? Эмилю вот ничего не понятно, кроме того, что его парень издевается над своим организмом напропалую. Ну, и недавно делал маску для лица с алоэ — похоже, пытался замаскироваться под живого человека. Никита бросает на него насмешливый взгляд через зеркало, но молчит. Страшный человек, столько секретов хранит, даже не пытаясь шантажировать своих друзей. То ли святой, то ли копит для какого-то особенно крупного вымогательства. Эмилю даже не хочется думать, о чём он знает и о чём только догадывается — он вновь обращает внимание на своего «пациента». Тот устало улыбается, закидывает голову, чтобы утопить паренька в своём океане ласковой нежности. — Что скажете, доктор? Я умру? Свистящий вдох выходит слишком эмоциональным и искренним. Эмиль прячет уязвимость в беззлобной подколке. — Будешь так работать — мы воочию увидим первого призрака. Заёбанного и ворчащего.

***

Длинная дорога уходила куда-то в живую тьму густого леса — и не скажешь, что здесь когда-то был пожар. Мощные фары с трудом разрезали эту мглу, будто путаясь в жутких густых тенях. Машина подскакивала на каждой кочке, не давая уснуть, но Никита уже выглядел куда более уставшим, чем четыре часа назад. Эмиль виновато прикусил губу — сменить его не представлялось возможности. После назначенных врачом антидепрессантов за руль его просто не пустят. Дима тоже не выглядел способным довезти их домой в целости — страшно представить, как они втроём собираются потом возвращаться. Дима сверялся с картами, периодически рассматривая одинаковую линию искривлённых, будто бы танцующих деревьев вдоль разбитой дороги, как вдруг прервал усталую тишину внезапным возгласом. — Здесь! Оставим машину, дальше ехать смысла нет, надо идти вглубь леса. Никита послушно съехал с общей дороги и припарковал машину в кустах. Прохладный вечерний воздух приласкал плечи, заставляя вздрогнуть. Масленников бросил Эмилю куртку с налепленными светоотражателями — пусть это и выглядело глупо, зато значительно повышало шансы на выживаемость, если кто-то из них потеряется. Он натянул вещь и огляделся, пока друзья спорили о чём-то, уставившись в такой неестественный в этом дремучем лесу айфон. Связь здесь, конечно же, не ловила — ближайший посёлок был в часе ходьбы. Лес подозрительно притих — будто прислушивался, присматривался к гостям; ни щебета птиц, ни стрёкота насекомых — лишь шум качающихся крон под свистящим, непривычно холодным ветром. Он достал из кармана фонарик, рассеянно проверяя его работу. Мощный луч вспыхивал яркими вспышками, слепящими глаза. Может, спугнёт какого-нибудь зверя, но на какое-то время лишит его нескольких секунд, необходимых для осознания ситуации и побега. Эмиль вздрогнул. Откуда такие мысли? От чего ему нужно будет бежать? — Я так понимаю, ты здесь остаёшься? Зассал что ли? Никита смотрел на него настороженно, хоть голос его и сочился весельем. Дима повернулся, будто уверенный, что Эмиль шёл следом. Они отошли уже на приличное расстояние, а он, одурманенный давящей атмосферой чащи, совсем выпал из реальности. Дурное предчувствие мурашками прокатилось по спине, сковало горло противным комком. Три человека против нескольких десятков гектар дикого леса. Что ж, они бывали в местах и пострашнее. Эмиль через силу улыбнулся и заставил себя двинуться в сторону ребят. — Как же! Уже слышу, как ты сам дрожишь от страха! — Холодно просто! — Ага, ага. Эмиль догнал друзей и почти физически почувствовал на себе пристальный взгляд. Дима смотрел внимательно, настороженно, будто ожидал услышать его мысли. Он всегда так смотрел, когда Эмиль давал малейший намёк на плохое самочувствие — пришлось научиться сохранять равнодушное выражение лица, чтобы не вызывать лишних расспросов. Иманов поравнялся с парнем на секунду, чтобы тут же смело пройти вперёд, настраивая попутно свою камеру. Быстрее начнут — быстрее закончат.

***

Сухие ветки неприятно хрустели под ногами, а порой и грозились подставить «подножку», уронить путников в колючие кусты шиповника. Дима рассказывал в камеру их легенду на сегодняшнюю ночь, и Эмиль, слыша её впервые, старался не присматриваться к теням, в его воображении принимающих жуткие фигуры киношных чудовищ. Сударь шёл рядом, внимательно осматриваясь по сторонам, будто ожидая увидеть что-то кроме одинаковых деревьев да густых кустов. И не скажешь, что огонь оставил здесь свой след — зелень росла кругом будто на дрожжах, занимая каждый свободный сантиметр земли. — Мы ищём полуразрушенный дом, стоящий где-то в глубине этого леса. От него мало что осталось после неоднократных пожаров, от которых страдает эта местность, да и многое в нём растащили местные. С ним связана одна история, которую я расскажу чуть позже, но меня заинтересовало другое. Вот что странно, и почему, собственно, мы здесь. Дима остановился, чтобы придать голосу большую уверенность, создать жуткую атмосферу для видео. Никита передёрнул плечами, предвкушая не самые приятные подробности страшной байки, и Эмиль полностью разделял с ним это ощущение. — Часто здесь можно услышать какие-то голоса, зовущие тебя по имени. И можно бы подумать, что это просто какие-то подростки балуются, или, может, ветер так свистит и так далее, однако есть что-то необычное в этом голосе. Подписчик, приславший мне фотки, приложил также записанное аудио. Я хочу, чтобы вы послушали. Эмиль неохотно подошёл ближе к Диме, схватился за его локоть, удерживая равновесие на неровной почве. Аудио резало слух помехами из-за ветра и чужого загнанного дыхания, и поначалу он даже не услышал ничего особенного. Однако запись шла дальше, и тут даже прислушиваться не пришлось, настолько хорошо можно было услышать отчаянный женский голос, повторяющий несколько раз «где ты». По коже табуном промчались мурашки, а из горла против воли вырвался нервный смех. Голос звучал как женский, но будто им и не был — человеческое горло не могло издавать такие звуки. Но и ветер не был способен складывать слова в отчётливые фразы. — Ч-что это, блять? Дима кивнул, довольный реакцией друзей, и продолжил историю, сохраняя жуткую атмосферу, сейчас ещё отчётливей сдавившую плечи кольцом страха. Эмиль бросил взгляд на мигающий огонёк камеры. Это в студии Масленников будет приписывать все жуткие факты ветру или диким животным, сейчас тот явно пытался вызвать страх и у друзей, и, заочно, у зрителей. — Он пошёл на голос, кричал в ответ, но никого не нашёл ни тогда, ни днём, на следующий день. Дальше он поспрашивал местных, так как сам был там проездом, не слышали ли они голоса — мол, дети это балуются или что. И ему дали ответ. Никита ругнулся себе под нос, проклиная Диму самыми что ни на есть лестными словами. Однако ведь он слышал эту историю раньше, в офисе, а Эмиль, единственный непросвещённый, уже одной ногой шагал в сторону машины. — В 1959 году сюда переехала молодая семья. Лес не был таким обширным, а из посёлка люди не спешили перебираться в город. В стране шла полным ходом перестройка, некоторым было легче уехать туда, где потише. Молодая пара так и сделала. Построили маленький домик, но почему-то именно здесь. Местные подозревали мужчину в криминале, хотя вроде как, на отдалении от общего поселения настояла девушка. Ну и стали так жить, родили ребёнка, мальчика Сашу. Эмиль кинул взгляд на Сударя. Тот не выглядел так, будто знал все подробности истории ранее; или, быть может, просто чувствовал себя некомфортно, с каждым шагом приближаясь к тому самому дому. — Выходило семейство к людям не так часто, но спустя какое-то время Саша начал жаловаться на «уставшего злого папу», — Дима изобразил в воздухе кавычки, обозначая цитату, — если отец и не был связан с какой-то преступной деятельностью раньше, то определённо ввязался в неё позже. Женщина терпела, появлялась на людях в синяках, но продолжала помогать жителям травяными настойками и посильной медицинской помощью — врача в поселении тогда не было, а она обладала какими-то знаниями в этой области. Взамен местные делились с ней продуктами. Дима вздохнул, то ли добавляя драматизма истории, то ли переводя дух. — 13 августа 1970 года местные заметили полыхавшее пламя где-то в глубине леса и поспешили к домишке семьи — проверить, не задело ли их пламя. Задело, да ещё как. Останки заживо сгоревшей в запертом доме женщины обнаружили к утру, едва удалось потушить пламя. Тогда же правоохранительные органы перехватили на выходе из леса мужчину. Тот был не в себе, но сознался в поджоге, обвиняя жену в ведьмовстве. Скончался в местах предварительного заключения от сердечного приступа. Что касательно ребёнка, то его так и не нашли. Убийца же был уверен, что его не было дома, когда он совершил поджог. Эмиль невольно вздрогнул. Живое воображение в красках рисовало картинки обгоревшего тела матери, так и не увидевшей своего ребёнка перед смертью. Что же с ним стало? Потерялся и умер от голода? Подвёргся нападению волков или ещё каких диких зверей? А может, он нашёл помощь у людей? Сухие ветки яростно хрустели под ногами, но теперь он внимательней смотрел под ноги, будто ожидая увидеть полурассыпавшиеся детские кости. К горлу тут же подступил рвотный позыв, и ему пришлось прикрыть веки, глубоко вздохнуть. Ебаный пиздец. — Местная байка гласит, что это дух убитой женщины ищёт пропавшего сына по ночам, поэтому все слышат голос. Наша цель на сегодня заключается в том, чтобы разделиться и найти-таки тот дом. Ну, и исследовать природу этого голоса вживую. Кто-то хочет высказать идеи и предложения, или пойдём? — Да, — Сударь вскинул руку, — пошёл нахуй, я возвращаюсь домой. — А что, правда можно отказаться? — поддержал призрачную надежду на спасение Эмиль. — Нет. Пойдёмте уже, два ссыкуна.

***

— Чтоб я ещё хоть раз согласился на такое дерьмо, — жаловался Эмиль камере, переступая через колючие кусты, хватающие за лодыжки цепким захватом. По лесу белёсой вуалью растёкся туман, приглушая зелень деревьев. Он ступал осторожно, но каждый раз вляпывался то в паутину, то в какой-нибудь муравейник. Близость природы удовлетворения предсказуемо не несла — ночью здесь не существовало иных чувств, кроме холода и страха. Казалось, даже сами обитатели леса прониклись — за пятнадцать минут одиночного блуждания он не услышал ни уханья сов, ни фырканья лисиц; даже Димы и Сударя уже не было слышно, что создавало неприятное ощущение отрешённости, потерянности в этом странном диком мире. — Я беспокоюсь за Димана. Если мы с Сударем ещё бодрячком, то он до этого был на ногах дня три. Напишите ему в комментариях, чтобы он высыпался хотя бы. Мысли путались в голове клубком разноцветных ниток, но неясная тревога опутало разум самой яркой из них. Как они найдут Масленникова, если тот потеряет сознание, ломанувшись вглубь леса? Он выглядел действительно уставшим, напоминающим приведение. «Может, поэтому призраки не выходят с ним на связь, что принимают за своего?» Будто прочитав его мысли, рация зашипела голосом Сударя. — Да, Дим, что такое? Эмиль вздрогнул от внезапного звука, прислушался к искаженным голосам, однако ответа не последовало. В груди леденящим стуком заходилось сердце. — Дим? У тебя сломалась рация или что? Подай звуковой сигнал, если слышишь. Лес отозвался оглушительной тишиной: на мгновение юноше показалось, что он и вовсе оглох от неритмично перекачивающего кровь сердца. Оборудование действительно частенько глючило и ломалось. Если так, то нужно просто немного пройти в сторону Масленникова и всего-то окликнуть. — Эмиль, ты меня слышишь? — Да, Никит, я здесь. — Надо идти искать Диму. Я слышал, как он зовёт меня, но очень тихо. Рация сломалась, наверное. — …Или это приведение вышло на связь. — Давай не нагнетать, а? Эмиль сглотнул; где-то вдали приглушённо раздался оклик Никиты. Неужели они настолько далеко друг от друга ушли? Руки пробирала крупная дрожь — запись с его камеры можно было смело вырезать. И что им делать в таком случае? Просто кричать, подать звуковой сигнал, поморгать фонариком? А если ему стало плохо? Эмиль прислонился устало к ближайшему дереву, прикрыл веки, наплевав на страх — беспокойство за родного человека было в разы сильнее. Сударь прокричал уже три раза, а его собственное горло свело спазмом. Перед глазами стояли картинки одна страшнее другой: неестественно вывернутое тело со сломанными костями и шеей, рваные раны от укусов волков, пробитая от удара об острый булыжник голова… — Сударь, хули ты разорался? Всех призраков распугал, — прохрипела рация знакомым голосом, и Эмиль взвёл глаза в небо, готовый разрыдаться от облегчения. Пока Никита покрывал друга трёхэтажным матом, он перевёл дыхание и промочил пересохшее горло, отделавшись лишь одной фразой. — Я тебя уже похоронил блять, Дим. — Господи, угораздило же взять на съёмки трусишек, — пожаловался Дима, но голос его определённо смягчился. — Связь просто глюканула, вот и всё. Я тут дом вообще-то нашёл. Подаю звуковой сигнал, идите на звук.

***

Без включенной камеры шагалось быстрее — Эмиль отключил её для экономии заряда. Голос Никиты был далеко слева, а вой сигналки где-то уже рядом, справа. Он должен был дойти первым, но, как не странно, никаких звуков с этой стороны не слышал. Казалось, лес создавал какие-то странные звуковые аномалии — звука то не было совсем, то он раздавался отовсюду. Вот сейчас каждый шорох ветки оглушал своей громкостью в мёртвой, будто загробной тишине. Эмиль не был уверен, правильно ли он идёт, в том ли направлении — глаз не цеплял ни одного ориентира, из-за чего казалось, что он ходит по кругу. Рация молчала, и это тоже не прибавляло душевного равновесия. Уже давно должен виднеться свет от Диминого фонарика, слышен его звучный голос, делящийся с камерой жуткими подробностями или впечатлениями от внезапного шороха за спиной. Однако же, сколько бы он не шёл, ничего не менялось. Разряженный телефон не давал возможности засечь время, и казалось, ещё чуть-чуть, и рассудок потеряется так же, как и он в этом неправильном лесу. Едва заметное шуршание за спиной вряд ли было слышно в обычных условиях, но сейчас, когда уставшее и взбудораженное одновременно сознание обострило все чувства, Эмиль заметил посторонний звук и замер на месте каменной статуей. Показалось, хоть бы ему показалось! Он с усилием вздохнул еле слышно; прислушался, уже готовый бежать. Хорошо, если это какой-нибудь мелкий зверь или игра подсознания, но что, если кто-то побольше? Он как можно осторожней сделал шаг вперёд, и тут же вновь онемел от ужаса — за спиной раздался отчётливый хруст ломающейся кости. Неправильно, это неправильно! Эхо раздалось со всех сторон, прозвенело в ушах заезженной пластинкой. Прошло всего одно мгновение, прежде чем он изо всех сил дёрнулся вперёд, чтобы бежать, надеясь на спасение. Ледяные руки мгновенно схватили его за шею, дёрнули жертву назад грубым движением. Изо рта уже рвался отчаянный хрип, но чудовище предусмотрело и это: вторая ладонь с силой прижалась к его губам. Уже прощаясь с жизнью, сквозь шум крови в ушах он-таки услышал голос, что его уже наверняка поседевшая голова распознала с опозданием в пару секунд. — Тише, тише. Это я. Дима отпустил его, позволяя развернуться и уставиться на «чудовище» взбешённым взглядом. Фонарь, закреплённый на его шлеме, слепил глаза, но позволял рассмотреть уставшие веки, отёкшее осунувшееся лицо; глаза же горели каким-то диким блеском, смотрели будто сквозь него. — Да ты..! Я блять чуть копыта от страха не откинул из-за тебя! А это уже втор- — Сударь был далеко от тебя? — резко перебил его Дима, продолжая сверлить его этим странным мёртвым взглядом. И, не дожидаясь ответа, швырнул его о ближайшее дерево, прижался разгорячёнными губами к шее, с силой оставляя на ней яркий засос; коротко выдохнув, переключился на губы с отчаянием утопающего. Эмиль не пытался вырваться, но и не отвечал на поцелуй, слабо уперевшись ладонями в чужую грудь. Мозг с трудом переваривал информацию — пережитый стресс будто в ноль потратил скорость реакции, посчитав, что он в безопасности. — Дим… Дима, да стой же ты! — шикнул на взбесившегося Масленникова Эмиль, пытаясь оттолкнуть чужое тело от себя. — Что ты творишь вообще?! — Зажимаю тебя в страшном тёмном лесу, пока не придёт Сударь, — закатил глаза Дима, расстегнул на нём куртку и забрался озябшими пальцами под толстовку. Кожи, слава богам, не коснулся из-за многослойности походной одежды, но и этого хватило для мгновенной реакции организма, приятного предвкушения, мазнувшего низ живота. Следующему поцелую Эмиль не сопротивлялся, послушно позволил Диме захватить первенство, вторгнуться в рот горячим языком. Казалось, от чужого тела так и исходил жар, будто от печки; однако же, почему его конечности обжигали своим холодом? Мозолистые ладони легли на поясницу привычным жестом, ещё крепче вдавили в шершавый ствол дерева. Эмиль тихо простонал, не зная, как вести себя с таким Димой, и обнял его руками за шею, притягивая ближе. Нехватка места, ограниченное время и несдержанность партнёра мутнили разум. Губы уже болели от неаккуратных поцелуев, на коже яркими бутонами расцвели красные следы. Дима рывком подтянул его выше, переключился на мочки горящих ушей. Эмиль как мог сдерживал рвущиеся отчаянные стоны, но загнанное дыхание, казалось, было слышно всему лесу. Хотелось быть ближе, теснее — тоска по тактильному контакту ощущалась сейчас как никогда остро, словно всего этого катастрофически не хватало. Он запустил руки под худи Димы, прошёлся бережно по спине, широким плечам; спустился было ниже, задевая левый бок, как вляпался во что-то влажное, отчего настороженно замер, уставившись на парня. Тот зашипел будто от боли, и это странно его отрезвило. В полутьме его лицо плохо было видно — фонарик на шлеме Дима отвернул в сторону, чтоб не мешал — но на чужие плечи будто многотонным грузом вновь опустилась усталость, потухли прикрытые глаза. Эмиль, поддавшись странной догадке, поднёс ладонь к свету. Она была ярко алой. — Б-блять… Это… Дима нахмурился, склонил голову на бок неловким движением. Дрожащими руками Эмиль достал свой фонарь, подсвечивая измученную фигуру ослепительным светом. Сейчас стала заметна и испарина на лбу, и болезненно-жёлтый цвет лица. Он перевёл луч туда, где задел рану, и с трудом заставил себя сделать вздох. Колотая рана, будто Диму проткнули штырём, истекала свежей кровью сквозь термокостюм. Неизвестно, насколько сильный был удар, повредивший тело сквозь все слои одежды, и насколько глубокий след остался в самом теле. Алая кровь маленькой струйкой сочилась из места повреждения, а запёкшаяся бурая жуткой каёмкой облепила края. Масленников с удивлением годовалого ребёнка уставился на лишнюю дырку в своём теле, словно… не замечал её до этого. — Я думал, что просто поцарапался, — ответил он на немой вопрос. Уже рядом послышались поспешные шаги, но Эмиль не мог заставить себя отвести взгляд от бледного Димы, отчаянно зажимающего рану тканью худи. — Дим? Как ты себя чувствуешь? — Ну, слабость небольшая, и бок пиздец болит, но, думаю, буду жить. Эмиль встал на носочки, чтобы коснуться взмокшего лба Димы. В этот раз губы буквально обожгло, подтверждая его теорию о лихорадке. Запыхавшийся Никита с немым ужасом взирал на расползавшееся по ткани алое пятно, а Дима выглядел так, будто готов был упасть в обморок. — Я потерял сознание, кажется, и упал на что-то острое. Давайте сходим к машине, перевяжем это дерьмо, и вернёмся, — сознался пострадавший, поджал виновато губы. — Дима, блять, ты истекаешь кровью! — наконец взял себя в руки Сударь, растерянно оглядываясь в поисках нужного направления. — Я в порядке, мы никуда не поедем. — Ты понимаешь, что можешь умереть?! Голоса друзей раздавались как сквозь толщу воды, отзывались эхом в раскалывающейся от боли голове. Масленникову действительно угрожало сразу несколько факторов: потеря крови, столбняк от ржавой железяки в боку, ещё один обморок от общей измотанности организма. До машины идти действительно далеко, а до города вообще около сорока минут в лучшем случае. — Зажимай рану, мы возвращаемся к машине. Вызовем скорую к ближайшему городу, перевяжем и очистим рану сами, — вмешался Эмиль непривычно спокойным отстранённым голосом. Друзья замолчали, наконец обратив на него внимание. — Да сколько можно, я же сказал, что в порядке! Отснять всего ничего осталось, — устало вздохнул Масленников, и Эмиль с трудом подавил раздражённый вздох. Вот же осёл упрямый. — Ты не понял. У тебя лихорадка, а это может быть воспалением. Мы едем в больницу, потому что имеем право волноваться за тебя, даже если царапина. Особенно я, — резко парировал Иманов, с вызовом сверля Диму взглядом. «Гляделки» продлились недолго — парень раздражённо цокнул, но кивнул. — Ладно. Дальнейшее запоминалось смутно, да и Эмиль не хотел сохранить эти ужасные воспоминания. Они дотащили ослабевшего друга к машине буквально за десять минут, и с каждым шагом тяжесть чужого тела оседала на плечах всё сильнее. Удушливый металлический запах крови намертво впитался в сознание животным ужасом, и удерживался от истерики Эмиль только из-за ответственности за жизнь Димы, которую сам взял на себя. В машине к мешанине запахов прибавился нашатырь, что догадливый Сударь сунул ему под нос, приводя в чувство. Коротко кивнув ему в знак благодарности, он присоединился к перевязке пострадавшего, попутно пытаясь поймать связь, чтобы вызвать скорую. Медики встретили их у въезда в Домодедово, забрали уже едва что соображающего от боли и усталости Масленникова. Никита гнал до больницы едва ли не быстрее скорой, и всё это время в салоне стояла напряжённая тишина, от которой ещё больше гудела голова. Да уж, эту ночь они запомнят надолго.

***

Больничные лампы потрескивали от напряжения, освещая потрескавшиеся стены, лет двадцать не видевшие ремонта. Эмиль нервно раскачивался из стороны в сторону, ожидая своего пациента под дверью хирургии. Никита спустился вниз поискать кофейный автомат и забронировать места в ближайшей гостинице — доехать до Москвы уже не было никаких сил. Дежурная медсестра, едва взглянув на него, щедро отсыпала в ладошку успокоительных. Эмиль, в принципе, не удивился бы, обнаружив у себя на голове пару седых волос — никогда ещё сердце так не заходилось от страха. Вот выйдёт Дима из больницы, и он сам его добьёт, дурака такого. Прошло ещё пару минут, прежде чем дверь неприятно скрипнула, являя собой измученное, но живое чудо в виде Масленникова. Он молча плюхнулся на больничную скамью, прикрыл устало веки, словно собирался уснуть прямо здесь, в будущей локации для гостбастера. — Ты мудак, ты знаешь? — спросил у него Эмиль, особо не ожидая ответа. Дима согласно кивнул, так и не открывая глаз. — Согласен выслушать все обвинения и честно пообещать следить за здоровьем, правда. Эмиль вздохнул, присел перед ним на корточки, огладил острые коленки кончиками пальцев. Где-то по коридору эхо донесло возмущённые голоса, почти оглушительно прогремела каталка. — Я… Мы все беспокоимся за тебя, Дим. Мне кажется, уже пора довериться своим друзьям, мне. Позволить проявить заботу. Дима открыл глаза, уставившись на него глубоким серым омутом. Облизал губы, словно собираясь с мыслями, сплёл их руки привычным родным жестом. — Спасибо, что настоял на больнице. И прости, что я кажусь, может… отстранённым, не позволяю себе открыться тебе в должной мере. Это всё ещё… — Страшно? — понимающе улыбнулся Эмиль. — Ага, — Дима приподнял уголки губ в дрожащей улыбке и тут же уверенно добавил катавшуюся на языке фразу, — я люблю тебя. Сердце кольнуло от искреннего, чистого счастья, и он не удержался от фырканья, спрятал улыбку в их сплетённых руках. — Что, слишком сопливо прозвучало? — Вообще-то да. Но мне подойдёт, — звенящем голосом сознался Эмиль и потянулся за лёгким чмоком в губы, наплевав на всякую конспирацию. С конца коридора уже слышались быстрые шаги Сударя. Кофе, правда, Дима не получит.