Или победить, или умереть

Тёплый айфон грел замерзшие пальцы, и Эмиль нервно крутил его в руке, ожидая прибытия «ласточки». Люди сновали туда-сюда с бешеной скоростью, придерживая в руках кофе и пакеты из мака. Зал ожидания, как не странно, был полностью заполнен — даже на сидениях по бокам от него жались уставшие люди, что немного раздражало. Он разблокировал айфон, проверил сообщения в телеграмм, заблокировал обратно, не вникнув ни в одну букву. Хотелось спуститься за едой, заесть переживания чем-то вредным, но тогда его место займёт кто-то другой — конкуренция за сидячие места была приличная, даже так поздно. Когда же вернётся Дима? Казалось, только неделю нет, но в этот раз планируемая поездка друга по делам обещала быть самой длинной на его памяти. У Эмиля медленно, но верно начиналась ломка по прикосновениям, объятиям, дурашливым перебранкам. Конечно, это было довольно жалко, но он пытался компенсировать потребность в касаниях друзей — благо, те зачем-то очень радовались тактильному Эмилю. Но всё же, было что-то особенное в их рукопожатиях, всегда крепких объятиях, да… Мысли снова пошли на очередной повторяющиеся круг. Эмиль, не давая себе передумать, нажал на совсем забытую иконку вызова, поднёс трубку к уху, слушая долгие гудки. Один. Два. Три. Чет — — Привет. В трубке слышится тяжёлое дыхание. «Спал, наверное». В голове тишина, мысли ушли перекурить. Он тоже делает затяг одноразки, ждёт, пока на той стороне Дима чем-то нашуршится и ответит. Хорошо бы самому проявить инициативу, он ведь звонит, а не друг, но язык будто к нёбу присох. Зря набрал ведь, дурак. — Привет, брат. Что-то случилось? Приятный, низкий после сна голос эхом отдаётся где-то в животе, и Эмиль убавляет громкость, чтобы окружающие не могли услышать говорящего. Надо бы ответить хоть что-то, пока Дима не повесил трубку, задолбавшись ждать, но усталость лишь смеётся над ним, заполняя собой голову, мысли и тело. Может, друг в конце концов заснёт, ожидая, пока он придумает хоть-что, и он послушает его сопение, пока не успокоится. — Эмиль? — А я не могу звонить просто так? — в конце концов спрашивает что-то очевидное, заполняя тишину. В ответ слышится озадаченное молчание. — Это второй раз, когда ты мне звонишь. Первый был, когда вы со Стасом посрались и тебе жить негде было. А ещё сейчас… сколько? Пол третьего у меня. Так что рассказывай. «Пригородный электропоезд с сообщением Москва-Иваново прибудет в 1 час 56 минут на второй путь и проследует до конечной со всеми остановками» Зря он, наверное, сел рядом с колонкой. — Ты что, на вокзале? — Да, думал… развеяться что ли, вернуться домой на пару дней. Эмиль вспоминает, как не так давно признался Диме, что только в Москве чувствует себя по-настоящему дома. Здесь стабильность, свобода, несмотря на быстрый ритм жизни и большую ответственность; Иваново же всегда заставляет его замереть, вспомнить, кем он был когда-то и что от его старого «я» осталось внутри. Телефон молчит, подтачивая совесть очевидной ложью, что Масленников терпеть не может, но указания на обман не следует. — Может, останешься? Поснимаешь что-то на канал, придолбайся к ребятам, поучаствуй в их роликах. Отвлечёшься, и пользу это принесёт. Нельзя бросаться в омут с головой, Эмиль. — Не могу быть в этом городе. Душит пиздец. Ванильное «без тебя» так и не срывается с языка, остаётся на губе кровоточащей ранкой. Дурацкие мысли, отравляющие, неправильные, крутятся в голове заевшей пластинкой, подобно хитовой песне, и также вызывают лишь тошноту и ненависть к подсознанию. Второй такой прикол с влечением к Диману он не переживёт, поэтому душит в себе ключевые слова как может, но они просачиваются намёками во взглядах, касаниях, многозначительными сообщениями в телеграмм. Он злится, расчёсывает шею до крови, разбивает кружки, но пока справляется. Если убрать даже это, то Эмиль просто сойдёт с ума. Дима понимает, действительно понимает. Читает, как раскрытую книгу, правда, частенько использует это против него. В груди плещется болезненная благодарность, перерастая в чувство вины. Когда сам Дима делился с ним проблемами? Может, месяц назад. Девушка повторяет сообщение, и это даёт ему ещё несколько секунд на решение. — Я с А…с девушкой расстался. Да, наверное, услышать что-то утешающее то, что ему нужно. Часть людей тянется к выходу к электричкам, на посадку в его «ласточку», и он пока остаётся, будто действительно ждёт, что друг заставит его передумать. Одноразка приятно щекочет лёгкие, и он наслаждается ей в перерыве между приступами аллергии, словно испытывая удачу. Будет больше пользы или вреда? Какое решение несёт больше выгоды? — Ты что, заснул там? — Сорри, я просто… Что случилось? Перед глазами свежими, ещё утренними воспоминаниями мелькают слезящиеся глаза Алии, её сжатые челюсти, горькое разочарование, сквозящее в каждом действии. Она ударила его, едва он успел коснуться чужого плеча. Он вспыхнул и так же быстро потух за три минуты, но этого хватило, чтобы жалеть ещё ближайшие года два. — Я не знаю. Я просто… проебался, Дим. В голове будто помутнело, я ей наговорил… всякого. Что её общение с мужиками непонятными из тиктока слишком подозрительное, и шляется допоздна непонятно с кем… Но более… хуёво, короче. Какой-то молодой парень подходит к нему, чтобы сфоткаться, но он стучит пальцем по телефону и взглядом просит прощения. Тот понимающе кивает и куда-то уходит, заставляя немного виновато вздохнуть. Женщина, сидевшая справа, встаёт со скамейки, сморкается — в платок, и на том спасибо — и, гремя чемоданом, движется к выходу. — Так что… она у Маши, наверное, будет жить, прости, что испорчу всю малину. Он уже пропускает посадку, быстрым движением трёт глаза рукавом, впивается взглядом в электронное табло. Холод кусает уши, морозит ноги в летних кроссовках, игриво дует на прикрытые любимой ветровкой плечи. Следующего поезда ждать долго, но есть что-то особенное, родное в этой атмосфере ночного вокзала. Он почти забывает о собеседнике, слушает лишь чужое дыхание в динамике, прячется от долгих узнаваемых взглядов молодых людей. Устав ждать, добавляет зачем-то: — Я так не думаю, в плане… ну может, немного. Просто испугался, что она может изменить, понимаешь? — Ты не думаешь, что у тебя проблемы, Эмиль? Может, тебе нужно… пройти терапию? Это не страшно, у меня многие знакомые ходят, им помогает. — Может. Разговор выходит странным, но не более, что у них обычно получается. Родной голос создаёт ощущение присутствия, круга безопасности, и он цепляется за него, спасаясь от волн океана тревожности, где только и делает, что беспричинно тонет. Дима, похоже, растерян, столкнувшись с таким Эмилем, но он не радуется в этот раз, что смог его удивить, лишь снова затягивается, переводит тему. — Ты скоро вернёшься? Мы скучаем. — Ну недели две, как минимум, ещё тут, — облегчённо хватается за тему Масленников, и тут же добавляет хитро, — а точно «мы»? Дима поддразнивает, заставляя фыркнуть, отвлекшись, и придумать достойный ответ. В таких перепалках выиграть принципиально — они ведут их ещё со второго месяца знакомства. Если сначала всухую вёл Дима, оставляя его в конце разговора с горящими ушами и бешено стучащим сердцем, то в последнее время Эмиль стал отыгрываться, обретя почву под ногами в виде компромата или обычной наглости. — Ну да, пизжу, кто, кроме меня, по тебе скучать-то будет? — Что, дрочишь на мои фотки одинокими вечерами? Понимаю, я красавчик. Не в бровь, а в глаз, Дим. — Интересные у тебя фантазии. Может, всё-таки потрахаешься? Слушать жалко. Мужчина под сорок косится недовольно, поправляя галстук, но быстро теряет интерес, возвращаясь к смартфону. Всё, блин, всем надо. — Предлагаешь свою кандидатуру? Мне вписать секс с тобой в свой график? Сердце сбивается с ритма, подгоняя кровь к ушам. Адреналин ощутимо бьёт в голову, и позволяет ответу слететь с языка прежде, чем он передумает. — Впиши. Но ответ-то не импульсивный, лишь освобождает застарелое, запертое внутри желание. Эмиль не жалеет — сказать это по телефону было значительно легче. Стук сердца почти оглушает, но ему не очень-то и страшно. Дима правильно его поймёт, только убежит ли от ответа? — Нам надо об этом поговорить? — Не знаю. Понимай это как тебе удобно, ты часто так делаешь. И добавляет виновато: — Извини. Спокойной ночи, Дим, прости, что разбудил. Он сбрасывает вызов, накидывает на плечи рюкзак и вызывает такси. Поговорили.

***

Следующая неделя выматывает его сильнее ожидаемого, будто выступая наказанием за неразумный поступок. Дима больше ему не пишет, но в общем чате от него сообщений так же мало — хочется верить, что он банально занят. Он следует совету друга, загружая себя работой, но это всегда сильно выматывает. В свободное время ради интереса листает анкеты психологов, выписывает телефоны, но никогда не звонит — ссыкотно. Бессонницу и тревожные мысли пока лечит загруженный график, грызущие чувства к Диме — долгая разлука, и пока на этом можно выехать. Главное — не вперёд ногами. В офисе душно, (и не только от его присутствия), никто не прилетает как угорелый, не распахивает окна, устраивая сквозняки, и эту роль на себя берёт он. Лиза качает головой и кидает в него пледом. Вылезший из монтажёрки Артём ласково зовёт его манулом, в ответ получая выставленный из «гнезда» средний палец. Становится полегче. Новое сообщение застаёт его во время съёмки у Даника, отдаётся вибраций в бедре. Он открывает его на автомате, уже после посмотрев на отправителя. Губы против воли дрожат в лёгкой улыбке. Диман Ты как там, в норме? [прочитано, 12:18] Сообщение короткое, общее — не отягощает необходимостью оправдываться за прошлый разговор или пытаться притворяться, что его вовсе не было. Даник косится недовольно — ненавидит его зависимость от телефона, но молчит, впервые за пару дней не замечая кислой мины блоггера. Пальцы берёт лёгкая дрожь, и он тут же печатает ответ. Кто-то нагло заглядывает в экран, но он уклоняется, не теряя улыбки.

Вы

Да, всё норм. Ролик на канал Даника снимаем. Он грозится позвать тебя автостопом от Москвы до Владика сниматься) [прочитано, 12:20]

Диман Ну слава яйцам у тебя всё ок. Пошли за меня Даника нахер. [прочитано, 12:20] Эмиль фыркает, закусывает губу, пряча захватившую полморды лыбу, и обращается к Данику, подхватывая веселье. — Диман просил послать тебя нахер с тем роликом. — То мы думаем, наша принцесса Несмеяна лыбится, как мартовский кошак. А это просто Дима ей пишет. Подколка не трогает, он ждёт, пока чужое «записывает видеосообщение» сменится на «отправляет». Ищет в складках пледа наушники, вставляет вкладыши в уши. Даник на фоне записывает рекламную вставку, отчаявшись дождаться возвращения друга к съёмке. Дима показывает достопримечательности, захватываемые камерой, рассказывает о съёмках и неловких ситуациях с местными, традициях стран, по которым мотается вот уже две недели. Поставленный голос, насквозь пропитанный восторгом и жаждой поделиться им с другом захватывает всё сознание, и на сердце ощутимо теплеет. Ему не терпится поделиться чем-то в ответ, поэтому он рассказывает что-то не такое интересное, но забавное, вроде того, как Даник два раза наебнулся на ровном месте, и даже упал в ничем не повинный реквизитный торт, и слышит в ответной голосовой заразительный гиений смех. Даник тормошит его за плечо, пытается забрать айфон из рук, и ему приходится извиниться в последнем сообщении и вернуться к съёмкам. Телефон вибрирует ещё один раз, и уже вечером, перед тем как отрубиться, Эмиль полусчастливо-полурастерянно читает: Диман скучаю [ред., прочитано, 12:43]

***

Вы

Если бы тебе нужно было рискнуть чем-то при шансе на удачу в 60 процентов, ты бы рискнул? [16:13, прочитано]

Кресло неприятно скрипит под его весом, когда он раскачивается из стороны в сторону. Того и гляди, вылетит последний болтик, и ёбнется он жопой об пол — зато гиен в соседней комнате повеселит. Диман Решил проверить везучесть в казино? [16:19, прочитано] А так смотря что, давай по фактам [16:20, прочитано] «Факты» сомнительные, едва ли хоть какой аргумент «за» добавляют, но всё же… Папка, которую он случайно (честное слово!) нашёл на рабочем столе, была на приличное такое количество мегабайтов наполнена вырезками, не вошедшими в ролик, но отзывавшимися в сердце болезненной тоской. Голубизна-голубизной, вот только было что-то в каждом пойманном камерой взгляде, лишнем касании, дрогнувшей от сдерживаемого тепла улыбке по-своему личное, что только и хранить подальше, больше для себя, нежели для зрителей. Сердце ускорило ритм при всплывших в голове воспоминаниях о тех временах, и ему захотелось пробить рукой лицо. Разводит драму на пустом месте, придумывая себе непонятно что, и сам же загоняться потом будет, будто без того мало проблем. Но последний фрагмент на повтор всё же ставит, наблюдая, как на экране разозленный чем-то Дима хватает его самого за волосы, сталкивая лбами. Шипит что-то прямо в лицо, но звук от микрофона запоролся (и слава богу), оставляя тайной Димино волнение за ебнувшегося головой Эмиля, решившего, что лезть в узкие пещерные проходы удобнее без каски. А ведь он тогда считал, что за смелого сойдёт, а сошёл только за дурака. Настоящий, уже выросший Эмиль фыркает, печатает новое сообщение.

Вы

Нашёл папку одну на твоём рабочем столе [16:23, прочитано]

Думаю [16:23, прочитано]

Диман Что за папка, я не экстрасенс [16:25, прочитано] Кажется, я просил только видео опубликовать, а не по рабочему столу лазить [16:26, прочитано] Фото чуть отсвечивающего монитора просматривается практически сразу, но из сети Дима пропадает минут на 20. За это время Эмиль просматривает ещё парочку фрагментов, борясь с желанием перекинуть хоть один на айфон, заканчивает оформлять Димин ролик и медленно, но верно движется к состоянию буддистского монаха. Диман Ну да, имеется грешок. Жалко удалять, думал, пригодится [16:48, прочитано] Артём видел только половину, приходится теперь сначала отсматривать материал самому [16:49, прочитано]

Вы

И зачем тебе это может пригодиться? Шипперские эдиты по ночам стругаешь?) [16:51, доставлено]

Внутри цветёт волнение, царапает бронхи, распускается уродливыми бутонами в грудине. Чувство родное, привычное, в какой-то степени даже отрезвляет — Эмиль принимает его, как старого гостя, листает бездумно переписку вверх, словно ожидая увидеть что-то, что поможет принять решение. Его больше беспокоит новое, особенное ощущение, чем-то обманчиво напоминающее пресловутую свободу. Влечение. Зависимость. Надежда.

Вы

Давай не будем ходить вокруг да около. Нам нужно поговорить и принять решение, а не тянуть кота за яйца. Я уверен, мы оба понимаем, что чувствуем. Не будь ссыклом. [16:59, доставлено]

Ответ не приходит ни через час, ни через сутки. Диман был (а) в сети 02 мая в 16:50 Ссыкло.

***

Выключенный звук не спасает от полуночного звонка, вибрацией отдающегося где-то в ухе. Он игнорирует первый, теряет терпение на втором, и прижимает телефон к уху на третьем. Отключенные батареи заставляют укутываться от холода по самый нос, и он лениво облокачивается на спинку кровати в ворохе из двух одеял. Звонивший обозначается на слепящем экране привычным именем, и Эмиль просто надеется, что тот не пьян. Ветер колышет шторы резким ледяным порывом, и это немного раздражает, если вспомнить, что на дворе уже так-то май. Здравого смысла и терпения в нём в последнее время хватит и на десятерых, поэтому Иманов выползает к окну, кутаясь в одно из одеял, и прикрывает злосчастное окно. В трубке молчат, будто собираясь с мыслями, и ему ничего не остаётся, кроме как ждать, залипнув на вид ночной Москвы. Красиво, как обычно, но до трясучки одиноко. — Скажи, что ты не пил. — Не пил, моя жёнушка, — наконец вздыхают в трубке, и во вздохе том будто вся земная тяжесть собрана. Голос усталый, хриплый от вечного Диминого недосыпа, но в этот раз ему слышится что-то ещё, заставляющее протереть глаза, прислушаться. — Я просто думал, что такое обсуждают при личной встрече. Может, дождёшься моего возвращения? — Но сейчас же звонишь. Похер, давай так поговорим. Парень отходит от окна, плетётся в полутьме на кухню, спотыкаясь о голодную кошку, напоминающую об Але. Наощупь сыпет ей корма, ставит чайник, неизменно слушая чужое дыхание. Странная традиция, сложившаяся лишь в последних неловких звонках, но странно успокаивающая. Дышит Дима как самый настоящий мишка. Тёплый такой, мягкий… Какие же странные мысли могут родиться ночью в его дурной голове. — Ну раз не хочешь ждать, слушай. В душу ты мне запал, короче. Давно, и… не только как… как друг, а… Блять, как же это по-пидорски звучит! Эмиль снова молчит — понимает, как тяжело Диме даются эти слова. Тревога отпускает, не сумев добраться до сонных и спутанных влюбленностью мыслей. Кошка трётся о ноги, запрыгивает на руки, и парню приходится перехватить телефон плечом, чтобы её погладить. — … по-особенному. И я знаю, что торможу, просто это мне… не знакомо. Я не ебу, нужно ли это всё тебе, нам, и как вообще, что со всем этим говном делать. — А тебе самому? Тебе это нужно? Учитывая всё это, ты хочешь рискнуть? — перебивает нетерпеливо Эмиль, будто поясняя свой давний вопрос. В трубке слышится копошение, шуршание, неприятно режущее уши, приглушенные голоса. Кажется, Дима настолько врос в свою работу, что она преследует его везде и всегда, даже глубокой ночью. Может, тот звонит ему как раз в коротком перерыве между делами — спросить некогда, да и вряд ли друг ответит честно, не желая заставлять его переживать. — …Да, возьми билеты, пожалуйста. Нет, Арин, это очень важно. Чуть-чуть времени, мы успеем, клянусь. Да, ага, — чужой голос прерывается новым шуршанием, прежде чем вновь вернуться к будто замершему во времени Эмилю. — Ты здесь? — Угу. — Эмиль, родной, я очень хочу. Но пиздец как ссыкую сделать что-то не так, что… разрушит нахуй всё. Понимаешь? К своему несчастью, он понимает. Опыт предыдущих отношений, общество, внутренние страхи порой связывают руки покрепче веревки. Но от этого понимания сердце не успокоится, не уйдёт перекрывшее кислород разочарование. Это понимание только отравляет. — Это «нет»? — Дашь мне ещё хоть пару часов подумать? Ну, это ещё не отказ, но, скорее всего, будет им через эти пресловутые несколько часов. Что ж. — Дам. — А пару часиков? Брови сходятся к переносице, будто не веря, что человек, который ему жутко нравится, способен так отвратительно шутить. Тем не менее, на его губах дрожит улыбка — даже сквозь влагу, застилающую глаза. — Иди нахуй, дурак, это важно вообще-то, блять. — Но я слышу, что ты улыбаешься. Нервы ни к чёрту, он бы и разрыдался здесь в голос, если бы не этот звонок, но робкая, ещё живая надежда теплит сердце. И шутки эти идиотские тоже, но Диме он этого не скажет, конечно. — Давай думай, а я спать уже пойду. — Эмиль, стой. Прости, я подумал уже, прежде чем тебе позвонить. — И что же ты надумал? Что не слово, то эмоциональные качели. Эмиль сгоняет Изи с колен, заваривает чай, щедро поливая кипятком столешницу, гремит дверцами в поисках сахара, хоть как-то стараясь скрыть нервозность. — Я хочу… Попробовать. Нет, не так. В смысле… Я хочу принять эту ответственность и стараться изо всех сил, чтобы быть рядом, потому что мне ещё так… Никто не нравился, как ты. Ты и сам понимаешь, как это сложно может быть, что придётся скрываться, и… Блять. Думал об этом, думал, но другие же как-то живут и ничего. Мы с тобой вместе справимся, если захотим, и так уже много времени просрали зря. Эмиль, ты хочешь… Ты будешь со мной? Потому что к тому вопросу с риском… Я бы рискнул. Облегчённый выдох, слышно, кажется, даже соседям, но ему абсолютно плевать. Нервы немного жалко после таких эмоциональных горок, и его природная вредность шепчет потянуть время, заставить Диму понервничать. Но мама говорила, что сердце у него доброе, поэтому он выдыхает робкое: — Да. Да, Дим, буду. — Здорово. — Угу. В чужом голосе слышится облегчение, щедро смешанное с шатким, только строившимся счастьем. Напряжение отпускает, лопаясь мыльным шариком, и только сейчас отчётливо тоскливо ощущается каждый разделяющий их километр. Столько всего случилось за эту разлуку, даже не верится. — Я рад. — Очень красноречиво, Дим. Ты такой романтик. — С завтрашнего дня обещаю исправиться. Только не сбеги от меня при встрече, окей? — Не сбегу. Пригоняй завтра ко мне, как освободишься. Настенные часы тихо тикают, приближая рассвет, а где-то за окном начинают петь птицы. «Завтра» уже давно стало «сегодня», и осознание этого приятно умиротворяет. Несладкий чай обжигает язык, но Эмиль едва это замечает, наслаждаясь комфортной тишиной, прерывающейся тяжёлым Диминым дыханием. — Мне нужно идти уже, прости. Скоро увидимся. — До встречи, Дим. — Сладких снов. Затухающий экран мелькает предрассветными четырьмя часами, но засыпает он только к восьми, переваривая такое ценное откровение.

***

Утро встречает его оглушительными раскатами грома и стеной прохладного майского ливня. В голове рассеянными мошками плавают воспоминания о ночном разговоре, и Эмиль закрывает лицо подушкой, будто прячась от своих же эмоций, ярким калейдоскопом застилающих разум. Да уж, иногда его импульсивность приводит к самым неожиданным результатам. И не поймёшь, стоило ли оно того, ведь времени нет — с последствиями приходится разбираться уже сейчас. Он вскакивает на ноги, трёт лицо, хлопает себя по щекам. В голове немного проясняется, но лучше бы не — давно спрятавшееся в глубинах сознания неуверенность лишает воздуха, толкает к открытой форточке, дабы вдохнуть ещё сырого утреннего воздуха. Не приснились ли ему вовсе эти странные признания? Были ли они нужным вот прямо сейчас? Общая привычка избегать неловких разговоров, игнорировать долгие «говорящие» взгляды, молчать о затянувшихся касаниях так прочно вросла корнями в их отношения, что стала константой, да только… Почему же они сорвались в этот раз? Самолёт прилетит ближе к вечеру, и, прибавляя к этому пару-тройку часов… Мда, может, шутка про «сбежать» была больше просьбой, нежели приколом. В любом случае, ему пора сталкиваться с ответственностью лицом к лицу, иначе он обязательно испортит что-то ещё. И вообще, кто сказал, что эти отношения прямо-таки обречены на провал? Злость на самого себя бодрит, придавая сил для тяжёлого рабочего дня. И нечего тут сопли распускать. Стрелки часов едва доходят до 6 вечера, когда он заканчивает со съёмкой и домашними делами, и наконец приводит себя в порядок. Чёрная димина толстовка с инопланетянином, наглым образом скоммунизженная из офиса, согревает получше любого свитера, и от этой детской шалости необъяснимо хочется смеяться. Он и смеётся в тишине пустой квартиры, как дурак, ощущая, как быстро у него, однако, съехала крыша. Ужин остывает на плите, но он к нему не притрагивается, разве что делится дорогим мясом с кошкой. Та довольно урчит, трётся о ноги, оставляя на любимых джинсах слой шерсти, и выглядит очень довольной своей жизнью. Получится ли быть таким счастливым и у него? Громкий звонок разносится противной трелью по всей квартире, но не становится неожиданным — тревога и сладкое, тянущее предвкушение заставляют его вздрагивать от каждого шороха на лестничной клетке уже пару часов. Он отпускает замученную лаской кошку, отряхиваясь от шерсти, и спешит к двери, успевая до повторного звонка. Дима устало опирается плечом об косяк, скрещивает руки на груди в защитном жесте. Здесь, оказавшись на пороге его квартиры лишь с рюкзаком за спиной, он кажется шуткой подсознания, совершенно нереалистичным, но всегда в тайне желанным гостем. Эмиль зависает, вглядываясь в каждую чёрточку чужого лица, от отбрасываемых тусклой лампочкой теней под глазами, до тёмной, гипнотизирующей серой радужки, так же внимательно изучающей его в ответ. — На порог хоть пустишь? Или уже передумал? Дима чуть нахально улыбается уголками губ, но бегающий взгляд и чуть охрипший голос сдают его с потрохами — волнуются они здесь оба одинаково. Эмиль делает шаг назад, пропуская гостя в коридор, но зрительный контакт разорвать так и не может — смотрит пристально, моргает даже через раз. Голова кружится от волнения, но в этот раз оно приятное, сладко тающее искренней радостью на языке. Дима не выдерживает первым — хлопает входной дверью, сразу сгребая его в медвежьи объятья. Эмиль тянется вперёд, утыкается носом в слегка влажную ткань чужого худи, пахнущего дождём и любимой диминой туалетной водой. Он крепче сжимает чужое тело в объятьях, смаргивая очень не нужную сейчас влагу, ведёт носом по шее. Чужие ладони гладят по спине, по-хозяйски касаются поясницы, ведут неспешно обратно, к кромке волос. Эмиль тает, как утренняя роса под июльским солнцем, дышит через раз, жмурится от щедрой ласки с чужой руки, до боли щемящей сердце, и даже пугается этого нового потока чувств, снёсшего все страхи и загоны в голове. Разве нормально так задыхаться от простых объятий, быть до смерти зависимым от одного человека? Он чувствует, как Масленников отстраняется, разжимает чуть ли не до синяков сжимающие рёбра ладони, и разочарованно мычит, цепляясь за ткань чужой одежды. Но испугаться даже не успевает — холодные руки аккуратно поднимают его за подбородок, ведут большим пальцем вдоль линии челюсти — только и успевай, что отходить от приступов тахикардии. Дима опускает взгляд на его губы, и Эмиль невольно облизывает их, привстаёт на носочки, чтобы через мгновение потеряться в их первом осознанном поцелуе. Чуть подрагивающие пальцы перемещаются на лицо, гладят костяшками по щекам, ласкают, будто кота, за ухом. Эмиль соврёт, что не представлял их поцелуи раньше — его извращённое сознание мало, что приличного выдавало за время чужого отсутствия — но в голове все они были дикими, страстными, однако даже в подмётки не годящиеся этому. Он чувствует себя пьяным и счастливым, медленно целующийся с человеком, любовь которого желал какое-то время даже в тайне от себя самого. Эмиль тянется выше, обхватывает руками чужую шею, чтобы ответить, упиться их общими чувствами сполна. Дима размыкает поцелуй, обдавая мятным дыханием — фыркает, засранец, от его напора. Эмиль мстительно кусает его за губу, подаётся бёдрами вперёд, потираясь о ткань чужих джинс, и добивается-таки своего — взгляд чужой ощутимо темнеет, и в следующее мгновение Дима прижимает его к стенке, ведёт жадно носом по шее, отстраняясь тут же. Эмиль ухмыляется, смотрит с прищуром в сверкающие, как у чёрта, глаза, и во взгляде том же тонет. — Хорошо, что мы всё же тогда поговорили. Время тратить не будем, да и… Я думал, никогда не решусь. Даже сейчас страшно, если честно. Эмиль едва ли распознаёт чужие слова — ластится к чужому теплу, ладоням, исследующим тело, тянется жадно к обветренным губам. Эндорфины бьют в голову, плевать они хотели на людские условности. Отстраниться от Димы сейчас смерти подобно — кажется, сердце остановится без странного топлива, рождающимся в каждом касании. И Дима понимает, утоляет эту жажду сполна мелкими поцелуями, цепкими объятиями, редкими покачиваниями бёдер. Этого и много, и мало одновременно. Странная потребность в любви неожиданно приводит в сознание — Эмиль хмурится, пытаясь осознать происходящее, вернуться с небес на землю. — Хочешь… Поговорить об этом? Дима качает головой, мажет мокрыми губами по шее — решил уже всё для себя давно, а страх — это остаточное, что всегда будет рядом и утихнет, дай бог, только со временем. — Хочу зацеловать тебя до смерти. Эмиль смеётся, алея щеками, подаётся вперёд дразняще, бросает долгий взгляд на чужие губы, будто ставя угрозу под сомнение. — А силёнок-то хватит? — Сгоняю в душ и проверим, — парирует Дима, и выпускает совсем из объятий, чмокая напоследок куда-то в нос. Эмиль морщится, наблюдает из-под опущенных ресниц, как тот вытаскивает сменный комплект одежды из рюкзака, и потому кинутая прямо в руки бархатная коробочка не становится неожиданностью. Он недоумённо вертит её в руках, уже ожидая услышать что-то вроде: «Пошутили и хватит, а я вот жениться решил, как колечко?» Бред, да и только. Палец поддевает крышку, позволяя разглядеть уместившееся на бархатной подушке чёрное кольцо. Оно игриво блестит под тусклым светом люстры, дразнит глаз эффектным мраморным покрытием. Эмиль аккуратно вытаскивает его из футляра, вертит в руках, замечая на внутренней стороне аккуратную серебряную гравировку на незнакомом языке. Воистину — сокровище. — Чё это? — запоздало кричит он уже скрывшемуся в ванной Диме. — Это тебе, увидел в одной древней лавке, пока снимали, о тебе подумал. Эмиль хмыкает, позволяет себе слабость в виде совершенно идиотской улыбки — благо, его сейчас никто не видит. Романтические поступки исключительно в уникальном Димином стиле. «О тебе подумал». Имеет ли гравировка какое-то особенное значение? Зная его… Громкое «спасибо» тонет в шуме воды, а он сам перемещается в спальню, занятый новым делом — вбивает в переводчик загадочную надпись, тут же получая перевод с латыни. «Aut vincĕre, aut mori». Или победить, или умереть. Истеричный смешок вырывается из горла задушенным хрипом. Он смеётся, как никогда ясно ощущая свои эмоции. Да, это действительно похоже на него. Кажется, что сама его суть вписана в эту строчку, все его воспоминания о поступках, мотивах, эмоциях — будто его как человека и нет вовсе, и поместится он только тонкой гравировкой на собственном пальце, но не… здесь. Что он делает? Подраться из-за насмешек над соседской девчонкой или пройти мимо; уехать в Москву без гроша в кармане или навечно остаться узником родного города; поставить всё на победу в соревновании или не участвовать вовсе; уйти в отношения с головой, позабыв о друзьях и своей жизни или… Он всегда был жадным, как голодная собака, бросал на кон всё, не видя ничего, кроме этой первой, истинной потребности сразу получить желаемое. По чистому везению ли, или же через выматывающую работу, результата он всегда добивался, однако было ли оно всегда именно тем, что было ему нужно, а не тем, чего требовал капризный ребёнок внутри? Почему он так и не поговорил с Алей, не попытался всё вернуть? Отношения с ней были той первой стабильностью, безопасной зоной, в какой-то степени отрадой. Почему же сейчас он не скребётся в её дверь с извинениями, а надевает на безымянный палец кольцо, безоговорочно принимая его истину? Тихо хлопает дверь ванной, и совсем скоро перед глазами оказывается посвежевший Дима. Изменившееся настроение, как и ожидалось, он чувствует сразу, и присаживается перед кроватью на корточки, сплетает их руки в замок. — Ты расстроен. Эмиль упрямо мотает головой, но и взгляда чужого избегает. Скопившаяся внутри злость на себя и дурацкие эмоции сильно выматывают и раздражают, да и показывать их сейчас — последнее, что нужно задолбанному перелётами Диме. Но тому хоть бы хны — он ждёт, пока первичная волна эмоций сойдёт, гладит большим пальцем костяшки его пальцев, останавливаясь на безымянном дольше обычного. Он — скала, большая и невозмутимая, и плевать хотел на бурные, дикие волны его эмоций. Они разбиваются о спокойную твердь, теряют энергию и в конце концов разливаются у подножия ровным штилем. — Ты специально надел его на безымянный палец? — Тоже думаешь, что я слишком спешу? Дима вздыхает, толкает его спиной на кровать, чтобы нависнуть сверху внушительной тенью, перекрыв все пути отступления. Чужие коленки чуть давят на бёдра, обездвиживая, и, будем честными, не так Эмиль хотел обнаружить у себя новый фетиш. Он прячет взгляд, уворачивается от поцелуя, что случайно приходится в основание шеи, и слышит, как Дима фыркает ему в ухо. Весело ему, ага. — Тебе хочется быть любимым, и это нормально, — отвечает спокойно, мажет губами за ухом, — нормально, что тебе страшно. Но я здесь. И не собираюсь никуда уходить. Эмиль поворачивает голову, встречаясь с чужим омутом, и, будто приняв у себя в голове какое-то важное решение, тянется вперёд, чтобы коснуться чужих губ и получить долгий глубокий поцелуй. Это смущает, сбивает сердечный ритм, заставляет показать уязвимость и принять свои страхи, позволить им эволюционировать во что-то прекрасное. Он вскидывает бёдра, чтобы потереться о чужой пах в якобы невинном жесте. Дима отстраняется, сверлит его голодным взглядом, будто предупреждая. Эмиль взгляд выдерживает, вскидывает вызывающе бровь, мол, «что ты мне сделаешь». Чужие глаза на секунду скользят по телу, словно обдумывая новый шаг, и вдруг замирают где-то в районе грудины. — Это что, моя толстовка? Смысл претензии доходит не сразу — мысли в голове рассеялись туманом, сконцентрировались внизу живота тянущим волнением. Он моргает недоумённо, а после хмыкает. Не прошло и года, заметил-таки. — Могу вернуть прямо сейчас. — По-моему, ты обнаглел, дружок. Прохладные ладони забираются под кофту, ведут по рёбрам, оцарапывают соски, заставляя вздрогнуть. Он в долгу не остаётся — затягивает в поцелуй, зарываясь в чуть влажные после душа волосы, и провокационно давит коленом на чужой пах. От тихого рычания сводит живот, и он облизывает губы, смотрит хитро в графитовые глаза, радуясь, как ребёнок, своей шалости. — Эмиль, я ж не сдержусь и выебу тебя, сучонка. — Тебя что-то останавливает? Взгляд даже пугает своей тяжестью. Дима смотрит пристально, будто волк на овечку, думая, с какого бока начать её есть. Эмиль сглатывает, но не отступает — не девчонка на выданье, чтобы краснеть и смущаться. Он чувствует, как пальцы рассеянно выводят линии на животе, спускаются к резинке белья, подцепляя её лёгким движением, и сам не дышит почти — ждёт, пока Дима решит что-то в своей неспокойной голове. Тревожные мысли вваливаются в голову шумным тайфуном — вдруг Дима передумал? Понял, что трахаться с мужиком мерзко или не стоит того? Вот сейчас встанет, пробормочет что-то про семью и нормальные отношения, и уйдёт, притворившись, что ничего не было. О чём он тогда так долго думает? Неужто волнуется о его ментальном здоровье? — Ты же в курсе, что я мужик, а не девочка сопливая? Дима отмирает, встречается с ним взглядом, и встаёт вдруг, заставляя сердце сделать кульбит. Это ведь не то, о чём он думает?.. — Сними штаны, худи оставь. Хочу, чтобы ты кончил в нём, раз уж стащил. Эмиль чувствует, как щёки обдаёт жаром и прячет лицо в ладонях, облегчённо выдыхая. Всё в порядке, просто кто-то берёт на себя слишком много, включая ответственность перед их первым разом. Он стягивает джинсы вместе с бельём, откидывая куда-то за спину, и садится на кровати, ожидая, пока Дима нашуршится чем-то в прихожке. Возвращается тот со смазкой и уже без верха. Бросает взгляд на него сверху вниз, наверняка замечая вставший член, и не удерживается от поддёвки. — Надо же, не сбежал. Эмиль закатывает глаза, льнёт к чужому телу, едва оно успевает коснуться покрывала. Дима с готовностью отвечает на поцелуи, исследует руками тело, сминает ягодицы в собственническом жесте. Он сам не отстаёт, оставляет красноватые следы на шее, ключицах, тянет за волосы, чтобы быть ближе, роднее, целостней. Пошлое желание обладать неоднородно — неприкрытая нежность разбавляет её в равной пропорции, разрывает сердце своей недюжинной силой. Он чувствует, как чужая рука уверенно проводит по члену, размазывает выступившую смазку, и тихо стонет в поцелуй, подставляется, стараясь получить больше ласки. Он нетерпеливо дёргает Димин ремень, грозясь вырвать его с корнем, и через несколько секунд Дима уже выпутывается из джинсов, умудряясь не отрываться от чужих губ. Его ведёт, как от нескольких шотов водки на голодный желудок. Болезненный страх смешивается с новым, ярким желанием, будоражащим разум, будто на палитре неопытного художника. Переход между ними резкий, разве что размывается иногда водянистой влюблённостью. Он тянется к чужой плоти, обхватывает оба их члена вспотевшей ладонью, и почти заканчивается как человек от несдержанного стона на ухо. Дарить любовь так же приятно, как и получать её в ответ. Эта известная истина оседает в сознании приятным удовлетворением. Если любить так искренне, так всепоглощающе действительно опасно и неправильно, может, лучше и быть таким неправильным, спятившим в своей горчащей зависимости? Ему так хорошо, так хорошо, прости господь его грешную душу. Несдержанный всхлип выходит слишком шумным в относительной тишине маленькой спальни, и всё будто замирает неестественной картинкой. На улице снова начался дождь — глухая поступь капель по подоконнику достигает ушей, странно заземляет. Прохладный ветер врывается через приоткрытое окно, обдувает обнажённые ноги. Чужие пальцы так и не проникают в тело — Дима замирает, поднимает на него испуганный взгляд. Эмиль отворачивается, до боли закусывает губу. — Эмиль?.. — Я в порядке, давай уже. Однако его поднимают и подтягивают к груди, как плюшевую игрушку. Бережные касания ситуацию не улучшают. Стыд душит, застревает в горле першащим комком, эволюционирует в обиду на собственную слабость. По нему дурка плачет крокодильими слезами — он сам уже заебался от этих эмоциональных горок. Дима отстраняется, чтобы взглянуть ему в глаза, нащупывает запястья, переплетает их пальцы в замок уверенным жестом. — Господи, тебя колотит всего. — Дим, давай продолжим. Я перенервничал просто. — Разве мы это уже не проходили? Он и сам знает, что Дима теперь от него не отстанет, пока душу не вытрясет. В памяти проносятся воспоминания об их небольшой ссоре в монтажёрке. Нет, он вынес урок из того случая — Дима встанет за него горой, даже если он грохнет человека в приступе неконтролируемой ярости. Просить помощи всё ещё сложно, неприятно и унизительно — но он старается. Однако настоящая причина никак не хочет сходить с языка, и он виновато опускает взгляд. — Тебя раскачивает ещё с моего прихода, будто переключателем щёлкает. Ты… не знаю. Может, ты всё ещё не доверяешь мне? Чувство вины накатывает с новой силой, едва в родном голосе слышится уязвимость. Он будто отмирает, выпутывает руки, чтобы коснуться чужого подбородка, повернуть голову, заставить Диму услышать его следующие слова. — Нет, Дим, ты правда не так понял. Прости, что я тут сопли развожу, походу я и вправду девчонка, — он фыркает, голос всё ещё нестабильный, хрипит от эмоциональной вымотанности, — просто этого всего слишком… Нервов было много в последнее время. А пробило меня ещё, потому что понял, что, кажется, люблю тебя. Дима замирает от не свойственного юноше откровения, вскидывает брови, и в изумлении своём очень похож на ребёнка. Может, не ожидал, что причина будет такой глупой, а может, удивлён такому скорому признанию. — Любишь?.. Эмиль кивает, трёт смущённо шею, но слова свои обратно взять не желает. Дима молчит ещё пару секунд, чтобы в следующее мгновение «оттаять», провести ладонью по чужой щеке, оставляя большой палец на пухлых губах. — Покажешь как? Эмиль только рад вернуться к начатому, он ухмыляется, чертёнок, прикусывает фалангу, чтобы следом утянуть палец в рот, втягивая щёки. И сверкает своими невозможными глазами, ожидая его реакции. Дима мысленно хмыкает. Что ж, будет ему реакция. Поцелуй выходит мокрым — они сталкиваются зубами, кусаются, борются за первенство, сплетаясь языками. Эмиль обхватывает его руками за шею, льнёт к телу второй кожей, и, кажется, чувствует себя вполне свободно. Дима разрывает поцелуй, напоследок прикусив младшего за губу, чтобы оставить кричаще-яркий засос у него под челюстью. Иманов стонет, трётся несдержанно об него всё нарастающим возбуждением, ощущая грубые, несдержанные касания на спине, рёбрах и ниже, на заднице, где к утру обязательно останутся синяки. Лишняя ткань мешает — ему до одури хочется чувствовать чужую кожу на своей, и он давно бы снял эту проклятую кофту, но Дима, фетишист чёртов, каждый раз отвлекает, сбивает его с толку поцелуем или неожиданным укусом, и толстовка остаётся на месте. Масленников наваливается на него, вынуждая опуститься спиной на постель, и в следующее мгновение Эмиль вскрикивает от неожиданности — его провозят по покрывалу, закидывают голени на крепкие плечи. Задравшаяся толстовка оголяет впалый живот, и Дима не упускает возможности с видом победителя провести по ровной смуглой коже, затем подняться к груди неспешным жестом, царапнуть горошинки сосков. Дразнит, скотина такая. — Вот ты урод, конечно, Дим, — цокает раздражённо парень, давит мстительно пяткой на позвоночник. — Хочешь, чтобы я попросил? — Просто чтобы закрепить результат, — кивает удовлетворенно, продолжая играть с его сосками, и Эмиль завидует его самообладанию — стоит у него каменно, а тот ещё и умудряется свои игры воспитательные устраивать. — Дим, трахни меня уже, пожалуйста, — неохотно поддаётся парень, и добавляет, отводя взгляд, — можешь не растягивать, я уже. Масленников хмурится, не понимая просьбу. — Что «уже»? Эмиль смотрит на него почти осуждающе, но больше, всё-таки, как на дебила. — Растянул себя. Сам. Он бы порадовался, что заставил Диму буквально потерять дар речи, если бы возбуждение не затуманивало так разум. Поэтому Эмиль нащупывает рядом смазку и недвусмысленно вкладывает в чужую ладонь. Дымчатый взгляд опаляет пожаром, но он только изгибает бровь. — Ты… — Заткнись. Смущение подкрашивает кончики ушей алым, и Дима не удерживается — наклоняется, чтобы прикусить нежную кожу, провести по ней горячим языком. Эмиль выдыхает тяжело, сдерживая стон, и плавится совсем. Старший хмыкает, отмечает у себя в голове, будто на карте, все чувствительные зоны партнёра. Короткие ногти оцарапывают спину, едва Иманов чувствует в себе сразу два пальца. Он мычит недовольно в поцелуй, требуя всего и сразу, но Дима принципиален. Чувство наполненности приятно сводит внутренности, но пока не набирает полную силу. Он ёрзает, проезжаясь случайно по чужому члену, и получает за это грубый шлепок по заднице. Дима добавляет третий палец, оглаживает внутри гладкие стеночки, задевает через раз какую-ту точку, от чего его самого подбрасывает, потряхивает от уже болезненного возбуждения. И это не честно, так делать нельзя — кажется, ещё чуть-чуть, и его просто разорвёт. Рычание вырывается из горла новой эмоцией, и он резко отталкивает мужчину от себя, и тут же кидается на него разъярённой фурией, седлает чужиё бедра. Масленников не сопротивляется, ведёт своими огромными руками по спине, пока Эмиль, придерживая чужую напряжённую плоть, насаживается на член. Это не так легко, как ему казалось — хоть растяжка была долгой, он не может сдержать болезненного шипения. Уж что-что, но природа Диму не обделила. Наполненность сводит с ума не только его — Иманов больше замечает, чем чувствует, как с тела пропадают прикосновения, дабы Дима сжал кулаки, удерживая себя от движения. — Блять, ты такой тугой, пиздец просто, — стонет Масленников, прикрывая веки. Наконец его бёдра соприкасаются с чужими, и он откидывает голову, позволяет себе с громким стоном избавиться от напряжения. Дима целует взмокшую шею, оставляет ещё один засос — завтра придётся надеть водолазку. Эмиль вздыхает тяжело, привыкая, и утыкается лбом в чужое плечо. — Порядок? — Сильно по-пидорски прозвучит, если, я скажу, что люблю твой член? Дима смеётся, целует его, губами ощущая чужую улыбку. Тонкие пальцы зарываются ему в волосы, тянут требовательно, чтобы углубить поцелуй. — Малыш, у тебя буквально член в заднице. Мы с тобой такие пидоры, что дальше некуда. Эмиль на пробу двигает бёдрами, не в силах больше терпеть, и позволяет Диме самому установить темп. Первые толчки медленные, но глубокие, от них поджимаются пальцы ног, ведёт голову. Громкие стоны срываются с губ, но ему абсолютно плевать на соседей, настолько пьянит наполненность и щедрая ласка партнёра. — Блять, быстрее, Дим, прошу тебя. Дальнейшее запоминается отрывисто, будто кадрами на фотоплёнке — Дима, похоже, всерьёз вознамерился вытрахать из него душу. Он тянется к чужим губам, но поцелуй выходит мокрым, неполноценным из-за быстрого темпа — тут едва дышать успеваешь. Эмиль не замечает, как они меняют позу на коленно-локтевую, но теперь меняется угол, и Дима через раз попадает по простате. Младший скулит почти, двигает бёдрами навстречу, но больше мешает. Приближающаяся разрядка даёт о себе знать завязывающимся узлом в районе пупка, и Дима, будто чувствуя это, кладёт руку на его член, надрачивая в ритм толчкам. Эмиль вздохнуть даже нормально не может, шепчет какую-то бессмыслицу, и, кажется, умирает, когда напряжение увеличивается перекаченным гелием шариком, чтобы взорваться оглушительной волной удовольствия. Он кончает, пачкая белёсыми каплями покрывало, и через несколько мгновений догоняет Дима — покидает его тело, додрачивая на спину. В тишине спальни отчётливо слышится их сорванное дыхание, даже дождь за окном не мешает этой идиллии. Дима валится устало на бок, подтягивает к груди абсолютно вымотанного Эмиля, чувствуя себя не лучше. Приятная нега ещё течёт с кровью по венам, отдаётся покалываниями по коже. — Считаю риск на 100 процентов оправданным. Эмиль поворачивается к нему лицом, бросает ленивый полусонный взгляд из-под длинных ресниц. Сердце обжигает расцветающей нежностью. Он утыкается носом в чужую шею, позволяет этому чувству заполнить каждую мысль и клеточку тела. Любить и быть любимым — что ещё надо для счастья? Они заслужили право на свои чувства, и точно постараются сохранить их. Да, страх потери всё ещё есть, но и взаимное доверие достаточно сильно, чтобы позволить наконец тревожным мыслям успокоиться и отступить. В голове наконец-то пусто. — Мы справимся. Вместе всегда справляемся.