Яблоко

- Жив ещё… - С досадой скрипит зубами Кривжа, стараясь поскорее уйти от Бояна. - Дак помереть-то сегодня рано. А когда-нибудь и надо.       А тот все следом за ним топает, да так резво, будто годков десяток себе убавил. Как бы ни ступал шире колдун, все догоняет его назойливый попутчик. - Сам-то как? - Твоих деньков не хватит. - Даже не оборачиваясь, так же ворчит Кривжа в ответ Бояну. Хоть бы сквозь землю провалился, проклятый… - Ну, бывало, и коза волка съедала. - И, будто назло, на шкуру медвежью наступил. Да так, что оба они чуть назад не опрокинулись.       Замахнулся было Кривжа посохом, а Боян знай себе хихикает, да под нос тому вдруг яблоко сует. - Хочешь? - Вот же пристал, как банный лист… - Проворчал колдун сердито, выдернул из-под ноги Бояновой подол шкуры, да тот опять будто невзначай наступил. И снова яблоко протягивает. - Небось, в своих бдениях и перехватить чего забываешь. Вона, худее да еще кривее стал. Бери! Медовое, с самой лучшей моей яблоньки!       Чуял Кривжа, что не просто так Боян к нему с этим яблоком прицепился. Говорит елейно, а у самого улыбка лисья, в глазах хитринка блестит. Что-то удумал дед, точно удумал. Да только не до него сейчас Кривже было.       Бросил колдун сердитый взгляд на Бояна, да и взял яблоко из его рук. Лишь бы отвял наконец. А ежели и задумал что старый плут, ежели какой шепоток каверзный в яблоко вложил, так волшебство Кривжи все ж сильнее будет.       Взял - да и прибавил шагу, чтобы поскорее отделаться от заклятого друга. А тот и отстал, да вслед кричит: - Ежели понравится, ты это, заходи! Может, и на требу богам возьмёшь?       А Кривжа лишь отмахнулся от Бояна, как от назойливой мухи, и своей дорогой пошёл.    ..Всю ночь горели костры у ног Перунова чура. Всю ночь провёл Кривжа в бдениях, к богам обращаясь да надеясь их гнев на Владимира с Ярополком обратить. Нельзя было допустить, чтобы все замыслы насмарку пошли. Все силы надо было вложить, чтобы пропасть между братьями неодолимой сделать. А там дело за малым останется. Вот как зажжет марево в Киеве печенежский хан Куря, тогда можно будет и отдохнуть.       Но все равно чувствовал колдун, что хоть и мало в нем от человека осталось, а все ж ощущалось оно, когда не надо. И бессонные ночи сказывались, и тело, зачарованной старостью побитое, хотя бы малой передышки просило.       Ненавидел Кривжа, когда слабость давала о себе знать, и пуще прежнего изнурял себя, будто желая вовсе убить в себе остатки людской природы. Вот только нынче все ж понимал, что силы беречь надобней. Они в Киеве пригодятся.       Тут рука его будто сама нащупала в поясной сумке яблоко Бояново. Разозлился Кривжа, что сразу его не выкинул где-нибудь по дороге. Подошёл он к речному берегу, да швырнул яблоко в воду. А оно как упало, так подняло волну да рябь по воде, будто кикимора или русалка хвостом плеснула.       Дошла рябь до берега и тронула отражение колдуна. Посмотрел Кривжа на себя - и отшатнулся. Увидел он в темной воде себя самого, да не такого, как сейчас. Спина прямая, не тронутая старческим горбом; волосы огненно-рыжие, будто пламенем Перуновым обагрённые; глаза чистые, серые, да вот только взгляд у них такой же суровый.    Смотрит Кривжа на себя молодого, будто не узнает. Как вдруг отражение снова рябь тронула: пропало оно, и в водной глади другие видения отражаться стали… ***       ..Чем яснее шум речки слышался, тем светлее кругом становился лес. Сквозь редеющие макушки Ярило свои лучи тянул, блики по воде пускал, да золотил седые власы идущего впереди Светогора. Шагающий следом молодой колдун наоборот, щурился: не любил он ни золото, ни тепло дневного светила. Даже ночью луна была ему не по душе. Куда более ему приятен был сумрак туч грозовых, или ночная мгла беззвездная. Но как назло, на утреннем небе не видать было ни единого облачка, а значит, разгуляется сегодня Свет и Сила - бог Ярило.       Вот и мосток через речушку показался. А за речкой – поляна простирается до самого леса. Смотрит молодой колдун и удивляется: на поляне нет ни капища, ни алтаря каменного, ни кострища, ни идолов деревянных. Заместо этого лишь пеньками ульи торчат с соломенными крышами, а меж ними – грядки да цветы. Позади огородика стояла избушка-развалюшка: ветхая, вбок покосившаяся, а все ж приветливая. - Что же это за друг у тебя, учитель? – С недоумением спросил у того ученик, - разве похоже это на обиталище великого колдуна, о котором ты мне столь много говорил? - Ох, ты вроде и слушаешь, а все ж не слышишь, - выдохнул тот, на посох опираясь, - величие человеческое не высотой идолов измеряется, не величиной требы, но размером души его. Велико сердце у Бояна, на всех его теплоты хватит. Даже на тех, кому она не надобна.       Ничего не ответил ему ученик, только губы в раздражении стиснул. Идет он по полянке вслед за наставником, мимо грядок да ульев, и случайно задел локтем соломенную крышу одного из маленьких домишек. Покосилась она, а из дырки вдруг недовольное жужжание раздалось. - Эй, осторожнее ходить надо! – Послышался где-то рядом звонкий голос. Обернулись путники, а из-за улья вдруг девчонка вынырнула, в льняном сарафане да с косой растрепанной, на солнце выгоревшей. Поправила она крышу улья, успокоились внутри пчелы. - Только что пчелки с полей да лугов вернулись, нельзя их сейчас тревожить, - произнесла она строго, а как на гостей глянула, так заулыбалась старцу и в пояс поклонилась. – Ой… Здравия тебе, мудрый дедушка-Светогор. Каюсь, не признала сразу. - И ты здравствуй, Белянка, - ответил тот, ласковой рукой потрепав ее по плечу, - а ты что ж, одна по хозяйству хлопочешь? Где тятю своего и братьев потеряла? - Да ну их, братьев этих, - отмахнулась та, - в город, видите ли, решили податься. Авось, и сгодятся на какую-нибудь работу. Все в дружину метят, да только куда им таким, непутевым… А тятя где-то в доме был, все с травами возится. Вот, недавно свежей душицы и иван-чая насобирал, будто знал, что гости будут. А меня за медовыми сотами отправил. - Вот уж никак от твоего старика не скроешься, - по-доброму рассмеялся Светогор и в сторону крыльца зашагал, - все-то знает наперед старый плут. Пойду, обрадую его, да заодно с учеником своим познакомлю. Бросила Белянка взгляд на молодого колдуна, а тому и невдомек на растрепанную девчонку. - Видать, любит тебя Перун, раз своим огнем отметил, - промолвила та, улыбнувшись, - рыжий такой, прямо как лис… Хмыкнул тот в ответ самодовольно. Польстили ему Белянкины слова про метку Перунову. - А ты, должно быть, с зимы шкурку белую все не поменяешь, да зайчишкой-беляком оборачиваешься? - Эка ты прозорливый, мою тайну угадал, - хихикнула та, а потом добавила, - просто в морозную пору я родилась, вот и убелил мою голову Карачун. Поэтому тятя Белянкой меня и нарек. Кстати, а тебя-то как звать? - Нет еще у него имени, - ответил Светогор вперед ученика, - по деяниям своим и назовется. По правде пойдет – Правжей будет. По кривде – Кривжей. Время покажет. Сказал – и в избу шагнул, где ждал его Боян, вместе с теплым чаем да медком пахучим. А Белянка глянула, как молодой колдун от слов учителя еще более суровым сделался, и шепнула ему негромко: - И впрямь мятежный дух у тебя, непростой. Ярый, как огонь Перунов... Вот так и буду пока тебя называть. ***       …Хоть и недолюбливал колдун светлые ночи, а все ж сейчас луна да высокое небо на руку были. Далеко в лес уводил медвежий след, сперва через бурелом, потом по тропинке извилистой, да через молодую траву да папоротники. Нелегко было различить следы: как приминались стебельки под тяжелыми лапами зверя, так обратно поднимались. Росяные капли касались легко, будто русалочки ледяными пальцами до кожи дотрагивались. Казалось ученику волхва, будто играется с ним Купальский лес да смеется, мол, не пройдешь, не сможешь зверя выследить, не одолеешь. И мысли такие только пуще прежнего подгоняли да огонь в крови раззадоривали.       Не было у него пути назад, ибо только в эту ночь должно совершиться задуманное колдовство. Особенно сильны темные чары в ночь Купалы.       Кончилась скоро полянка зеленая; след медвежий сначала по сыпучему склону пошел, а потом вниз к реке спустился. Держась за корни, из склона торчащие, будто руки чьи-то корявые, подошел колдун к водной глади, к месту, где след потерялся. Будто пес или волк, втянул он носом воздух, будто силясь зверя учуять. Ушел косолапый, на другой берег переплыл. Да вот только где медведю переплыть как раз-два, человеку все ж трудно тягаться с быстрой водой. Каким бы тот человек не был.       Стал колдун думать, как на другой берег перебраться, да побыстрее, чтобы зверь не успел далеко уйти. Да только пока думал, вдруг увидел, как прямо к его ногам волнами венок прибило. Неказистый такой, из ромашек и трав полевых. Такой же неказистый, как и девчонка, что сплела его да по воде пустила.       Будто почуял колдун, чей то был венок, еще до того, как увидел вдалеке Белянку. Раскрасневшаяся, в разлетающейся рубахе, да простоволосая – совсем на старика своего походит, непутевая. Оставив позади подружек, бежала она по бережку, да все на реку глядела: должно быть, высматривала, куда ее венок поплыл. А может, и вовсе потонул. Но вдруг Белянка обратила взор прямо на молодого волхва - будто почувствовала, что тот ее заметил, - и подбежала к нему. Заметила она венок, который на бережку прямо возле ног колдуна лежал, и еле сдержалась, чтобы не улыбнуться. - Эй, Белянка! Ну ты где? – Окликали ее вдалеке голоса подружек. – Сама чтоль в русалку превратилась, пока за венком бегала? - Аль ты уже там суженого своего нашла, в ряске да в камышах? Водяного повстречала? А та все смотрит то на венок, то на встречного своего, и все же улыбнулась ему лисьей, отцовской улыбкой. - Повстречала того, кто Перуном отмечен. А уж кем мы друг другу станемся, одному Перуну и ведомо, - промолвила она, уходя к подружкам, да бросила напоследок: - кто знает? Авось, мой следующий венок тоже до тебя доплывет, а, Ярый? Сказала так Белянка, рассмеялась звонко, да к девичьей гурьбе воротилась. А колдун поднял из воды венок и крепко сжал в кулаке, раздавив белые лепестки да стебельки хлипкие разорвав. - ..Не доплывет. ***       …Нелегко было носить на себе медвежью шкуру: что на плечах, что всей сущностью своей. Тяжелая она была, как броня, когти длинные что ножи, и голова, как чугунный печной котел, огромная. Как добыл колдун шкуру старого медведя, как наложил на нее чары, так стал уходить в лес, чтобы свыкнуться с новой сутью своей звериной. Тяжко было оборачиваться, все тело боль нестерпимая пронзала, а шкура медвежья будто огнем жгла, когда к человеческой плоти приставала намертво. Но такая боль только в радость была колдуну: раз-другой обернется, да пообвыкнет, а сейчас все это лишь раззадоривало и будило в нем ярость и силу, доселе невиданную.       Глубоко в чащу уходил он, чтобы не видел старый Светогор, какие чары постигал втайне его ученик. Гордился этим молодой колдун, что такую силу сам для себя открыл, без наставлений старика, порядком надоевших.       Как-то раз бродил он по лесу в облике медвежьем, стараясь как можно скорее пообвыкнуть да приноровиться с новой сущностью да новым телом сладить. И как раз вышел он к мостику, что к дому Бояна вел.       Такая ярость вдруг взыграла в душе его медвежьей, что мочи не было удерживать себя. Поднялся оборотень на задние лапы, на досточке мостовой глубокие царапины от когтей оставил, да побежал в сторону полянки с ульями. Да только вдруг, прямо как в тот раз, выскочила откуда-то Белянка и кинулась опрометью ему наперерез. Сняла она свою телогрейку и кинула ее на медведя. И стоило только людской одежде коснуться черной шкуры, как тут же слезла она, а в зверином рыке голос человеческий показался.       Не успел понять колдун, как снова прежний облик принял, да рухнул на колени, от боли скорчившись. А как отпустило его, взглянул он на Белянку с такой лютой злобой, что та невольно назад отползла в испуге. - ..Ты как узнала? – Почти прорычал оборотень, сверля девчонку ненавидящим взглядом. - А я вообще много чего знаю, - буркнула та, - чай, тоже с ведуном под одной крышей живу. И как оборотня разглядеть да обезопасить, разумею. Оглядел колдун упавшую звериную шкуру и пуще прежнего разозлился на девчонку: – Что ты наделала, глупая? Кто просил тебя?! Белянка бросила взгляд на медвежью шкуру, что ведун на плечи себе накинул, и горько выдохнула: - Ох, Ярый… Не заигрывался бы ты с этим. Тятя говорил, что вот так вот можно раз обернуться зверем, да и назад больше не воротиться, все людское, что есть в тебе, растерять… - В гробу я видал все людское, слышишь? И тятю твоего с тобой вместе. – Весь вид колдуна говорил, что он еле держался, чтобы и в человеческом облике Белянку на части не порвать. - Зря ты так, Ярый, - обиженно отозвалась девчонка, - мы ведь помочь хотим. Пока ты сам себя на проклятье не обрек, пока еще лихих дел не сотворил и сам себя не погубил… - Я знаю сам! – Рявкнул колдун и навис над ней, будто коршун. – Ты меня еще учить вздумала, непутевая? Не лезь не в свое дело и оставь меня в покое! А ежели еще раз мне на глаза попадешься – разорву. И кровью твоей Перуну требу воздам. А ну, уйди с дороги, пока пополам не перешиб тебя! Снова перекинулся он через левое плечо, и опять медведем сделался. Бросил он в последний раз злобный взгляд на испуганную Белянку, да в глубь леса побрел. *** Я править хочу… Моя власть… Мой закон!..       А деревянный посох в руках все раскаляется, светом солнечным кожу жжет, да только не чувствует боль Кривжа. Как произнесла это имя ночь голосом учителя, так сразу понял колдун: его это имя. Опьянило, затуманило разум, равно как и посох дубовый.       Сжимает его Кривжа в ладонях и на спящего Светогора смотрит. Вот она – власть! Вмиг мудрый его наставник, могущественный волхв превратился в дряхлого, беззащитного старика. И сейчас даже боги не смогут ему помочь.       Замахнулся посохом колдун, уже готовый нанести роковой удар в грудь учителю, как вдруг услышал над собой шелест крыльев. Вмиг появилась в небе рябая горлица, громко воркуя, будто сердясь. Камнем упала она на Кривжу, крыльями взор застилает, острыми коготками в глаза метит да лицо царапает. Он отмахивается от нее, а она снова налетает да громче воркует, будто зовя кого, али пытаясь Светогора разбудить. Чувствует Кривжа, как в груди все злобой клокочет из-за этой птицы назойливой. Взмахнул он посохом да и ударил горлицу. Та опала наземь, да из последних сил все же взлетела и снова кинулась на злодея, не давая завершить начатое. - А ну, отвяжись! – Вконец разозлился Кривжа и снова ударил горлицу по крылу, да так, что от удара посоха отлетела она и пала наземь в густых зарослях. А колдун, довольно усмехнувшись, вновь замахнулся посохом, наставив его конец точно в сердце старого учителя. ***       Растворилось последнее видение, растаяло, а как пропало оно, так рябь по воде будто сизыми перьями пошла. Сердито насупился Кривжа: все ж непростое яблоко подсунул ему Боян, старый плут. Плюнул ведун на водную гладь, где еще недавно себя молодым в отражении видел, да поковылял прочь.       А речка вновь подернулась волной, и в темной воде отразилось, как принесли одной ночью Хотен и Коснятин домой сестрицу свою, всю побитую и едва живую. Да только то видение Кривжа уж не застал.