Давай определимся сами, что между нами

Лето в тихой Хинамори наступило быстро. И в каждый из этих дней Зеницу страдал. Однако давайте начнем с Кайгаку. В свои семнадцать лет этот мечник действительно мог прославиться своей гениальностью и упорством, кое отражалось не только в старательных тренировках, но и в таких же тщательных издевательствах над младшим учеником. Кайгаку имел множество не столько хороших качеств, сколько с особой скрупулёзностью отточенных навыков или врождённых талантов. Например, отлично разбирался в кулинарном деле и схватывал на лету, словно с особой прагматичностью занимаясь математикой, однако к изысканным блюдам относился с каким-то особым пренебрежением. Его детство было бедным, вырос он в приюте среди десятка оголодавших, осиротевших ртов, где белый рис был редкостью, а на лепёшки исхудавшие малолетки были готовы молиться. Кусок теста, повезёт, если с начинкой, а по праздникам даже с мясом — сытная еда, еда простая, и к такой Кайгаку привык, возлюбил и до сих пор относился если не с уважением, то с крайним одобрением. В этом мире, построенном на силе, возможность напитать тело без лишних трат времени и сил — основа жизни. От жидкой рисовой каши голоден будешь уже через час, десерты расстраивали его мышцы и никак не помогали при телесной усталости, а такие блюда, как рамен, требовали слишком пристального внимания и объёма времени. Хотя если бы Кайгаку кто и угостил, от яств тот отказываться бы не стал, однако же готовить пировые столы самостоятельно — а готовил в этом доме он часто — извольте, нет. Впрочем, даже у него были свои гастрономические слабости. Больно этот суровый парень любил сладкие персики, обильно растущие в богатом поместье Куваджима с прекрасным садом. Хакуто, белые персики, гордость японской нации, на которые старый мастер не пожалел молодости и любви, что и передалось его первому и старшему ученику. Кайгаку любил приходить в этот благоухающий сад в особенно хорошем или мрачном настроении, в состоянии глубокой задумчивости и даже в те красивые светлые ночи, когда обычные серые камни светились благородным серебряным блеском, отражая луну и мириады звёзд. Кто угодно назвал бы это поведение совершенно очевидно сентиментальным, на что Кайгаку только презрительно фыркнул бы. Впрочем, при всём старании слуг и обожании Куваджима, сочные июньские персики, ещё не успевшие приобрести эту сахарную сладость, висящие нежно-розовые пушистые шарики с особенно приятной кислинкой, превращались в совершенно кощунственное и многофункциональное оружие: от средства выражения злости до способа унизить и наказать. Эти не до конца созревшие ангельские фрукты начали летать в лицо Зеницу. Кайгаку всё так же не скрывал неприязни к Агацуме, избегая общения с ним, хотя сам Зеницу вёл себя так же, исходя из чувства животного страха и неловкости. Но он замечал усталость в глазах старшего ученика, словно бык на арене: всё ещё агрессивный, но уже слишком выдохшийся. Отчего Кайгаку начал выглядеть таким неприземлённым, Зеницу не имел понятия, вот только взгляд начал то и дело задерживаться на чужом лице дольше. Он пытался понять Кайгаку, в первую очередь для того, чтобы доказать свою правоту, своё «не бессилие». Во вторую очередь потому, что неосознанно равнялся на старшего ученика и парня, который чего-то в своей жизни уже добился, и которого искренне благодарили спасённые им люди, отчего в сравнении Агацума чувствовал себя всего лишь жалким плаксой. Так Кайгаку его часто и звал. Впрочем, было нечто ещё, странное. Пронзительный серо-зелёный взгляд задерживался на пока ещё невесомой фигуре Зеницу в ответ. На его поникших плечах, на расстроенных глазах, на этой общей слабости жалкого шестнадцатилетнего мальчишки, которую Кайгаку презирал и отвращал, но от которой не мог просто так отмахнуться. Почему жестокий идеал, тёмная бездна с утигатаной в руке смотрела на него так? Агацума хотел смотреть в ответ, слишком жадный до чужого внимания, пускай и такого токсичного и болезненного. Он держался за гнилую верёвку, но если в этом бирюзовом взгляде всё же найдётся нечто большее, покрытые свежими мозолями пальцы схватятся только крепче. Однако это не отменяло того факта, что в его беленькое лицо летали такие же белые персики. Однажды Кайгаку даже шутливо обозвал Зеницу «Хакуто», прозвище вровень с какой-нибудь изнеженной девицей. Последнего это злило, обижало, и в то же время вынуждало прикладывать прохладные тряпки к синякам на лбу и щеках, ведь недозревшие июньские персики ещё не приобрели свою знаменитую сахарную мягкость. С набитой над бровью шишкой Агацума стоял и сейчас, сладкий сок щипал глаз, а прямо по направлению зрения стоял Кайгаку: с этим его кимоно на распашку и павлиньей раздражённой гримасой, направленной на присутствие конкретного человека. В персиковом саду Кайгаку дозволял себе слабость, чувства, хотя признавать этого не хотел. Священное место для чёрствой души, кое вечно омрачал своим слишком длинным, пускай и настороженным, носом Зеницу. В доме Кайгаку язвил, под видом тренировок тайно издевался, а в этом саду между ними наконец появлялось противостояние, выходящее за рамки физического и поверхностного вреда. Будто только в этом месте наконец проскальзывало истинное лицо и намерение всегда отстранённого гения и личного ночного кошмара Зеницу. Глупо испытывать тягу к этому: редким моментам эмоциональной близости, которая всегда заканчивалась ссорой, и всё же вот он, с некоторых пор младший ученик поместья, стоит на зелёной траве под открытым ясным небом среди высоких тридцатилетних фруктовых деревьев, а у его ног плачет соком раздавленный персик. — Сходи к черту, — только и рычит Кайгаку, проходя мимо и намеренно задевая плечом более низкого парня, оставляя того стоять среди последствий с униженным и опустошённым чувством. Снова. — Я достоин быть здесь, — отвечает Зеницу, горло сжимается к концу фразы. Он не поворачивает головы и пытается говорить уверенно, даже когда глаза слезятся то ли от всё ещё стекающего по лицу нектара, то ли от жестоких слов. Он и сам хочет верить в то, что говорит, Шихан почти месяц вдалбливал ему это в голову: достоин; один раз ученик, внук навсегда. — Сначала научись говорить ровно, — мечник обернулся через плечо, а потом дальше побрёл прочь. Прекрасный день снова испорчен для двоих. На такие перепалки с горячим сердцем реагировал разве что Куваджима Джигоро, Шихан. Называл он это мягко коллизией, что было в глубокой степени эвфемизмом: такой была его отчаянная стратегия примирения учеников, на которую часто у него не хватало терпения, и смягчающие слова превращались в старческую ругань видавшего виды вояки и трость в полном ходу. В один из вечеров жалобного застолья, верный друг бывшего столпа, ранее упомянутый Шираки, имел смелость сказать, что тяжёлый кулак всё же крепче изящного слова, и в тот же день провинившиеся перед мастером своим разладом ученики до ночи стояли на коленях в главной зале. «Лучше быть не могло», — думает Зеницу с хмурым, почти насупленным лицом. Летом в комнате душно и влажно, но его левый бок горит от напряжения и еле осязаемого чувства чужой близости. Колени Кайгаку на жёстких татами сложены всего в пятнадцати сантиметрах от коленей Зеницу. По настоянию Шихана, конечно. После очередного персикового инцидента минутами, а то и часами сидеть в непосредственном личном пространстве мучителя было занятием крайне неловким и до отчаяния тяжёлым для всего существа Зеницу. Жёлто-оранжевые глаза покосились в сторону, не в силах сдержаться. — Заткнись, — тут же отозвался Кайгаку. И хотя Зеницу точно не планировал что-либо говорить, глаза отвёл моментально и даже голову на два градуса отвернул. Резко, как по команде и инстинкту самосохранения, к которым привык прислушиваться. Кайгаку сидел ровно, с послушно сложенными на коленях руками. Дышал размеренно, смотрел прямо перед собой взглядом не ленивым, но спокойным и задумчивым. Почти меланхоличным. Зеницу это видел, уже научился понимать невербальные знаки парня рядом. А ещё слышал. Чуткий слух улавливал каждое изменение в тяжёлом, сильном сердце рядом. Такой невозмутимый Кайгаку, истинный охотник на демонов с натренированным дыханием, внутри испытывал еле заметное нарушение сердцебиения. Зеницу не знал, почему, вот и прислушивался, глядел с опасным для него самого интересом, что делать ему тут же запрещали. Он почти наклонялся, чтобы избежать заметности направления своих глаз, но выговора не избежал. — Выпрями спину. Ровная осанка — основа основ, неуч. Горбатый с клинком в руке — смех да и только, — голос Кайгаку был таким же прямым, как его собственная спина, и пропитанным знакомым раздражением. Вот только его терпение выражало богоподобное великодушие, ведь потёртые кулаки даже не сжались, острый взгляд не шелохнулся, только витиеватая бровь на секунду дёрнулась. Зеницу выпрямился с тихим вздохом. Этому он научился ещё в отеческом доме: терпению, манерам и правильной технике держаться без движения с целой фарфоровой тарелкой на голове. И всё же столько упорства часами в одной позе стоять на коленях он не имел. «Монолит, а не человек. Привык, что ли? Его дедушка всегда так наказывал, или он сегодня особенно провинился? Мы провинились. Ладно, мы. Конечно, мы. Ближе вас, братьев, у вас никого в жизни не будет, говорил дедушка. То же мне… Да этот изверг меня прирежет, под криптомерией закопает и бровью не поведёт», — начал Зеницу свою внутреннюю тираду, которая становилась всё изощрённей с каждым десятком минут напряжённого коленопреклонства. Он то погружался в свои мысли, избегая реальности, то вновь прислушивался к сердцу рядом и получал нагоняи. — Дыхание — тоже основа основ, — наконец заговорил Агацума, как бы невзначай. — И за дыханием следует сердце. Кайгаку на мгновение раздражённо напрягся и покосился на младшего ученика, пытающегося не шелохнуться под этим пронзительным взглядом. — Всё у меня в порядке с сердцем и дыханием. Ты сам за последние полчаса уже шесть раз вздохнул, позорище. — А ты считал? Зеницу сморщил нос и совершенно машинально сдвинул брови от такой дотошности, внутри бранясь, мол, кому-то делать совсем нечего. Но в ответ на него посмотрел с полностью говорящим выражением: включи логику и не задавай глупых вопросов. — У тебя пульс неровный, — продолжил он, упрямо смотря на сёдзи, пока по виску стекала холодная капля пота. «Дедуля, Шихан, спаси мой язык длинный и душу грешную! Зачем я вообще к нему лезу?.. Нет, мне, конечно, интересно, что у него в голове происходит, но не настолько, чтобы лишаться головы», — мысли его текли быстро, веки закрылись с тяжёлой дрожью тёмных ресниц, а губы поджались в тонкую линию, словно лицо готовилось к удару. И Кайгаку на секунду действительно собирался ударить нахала, что лезет не в своё дело, однако в миг ощутил то же меланхоличное бессилие, которое преследовало его уже не дни, а недели. Со вздохом мечник отвернулся, сменив прожигающий взгляд на поражённое отсутствующее настроение, точно полмира потеряло значение в глубине серо-зелёных глаз. — Моё сердце тебя не касается. — Тон обычно рычащего голоса утратил агрессивные ноты и приобрёл неслыханные раньше истощённые намёки. Зеницу молчал долго. Пять минут, может, десять. Но до конца закрыть рот не позволяло губительное любопытство и слишком частые мысли о некровном родстве, когда кровное оказалось пропитано гнилью. — Это из-за меня? — спросил он осторожно. — Ещё бы мне из-за тебя злиться. Слишком много чести, — мечник заговорил медленнее прежнего, опустив веки почти к середине радужки. — Но ты постоянно на меня злишься, — тут же ответил Агацума, хотя сразу же пожалел об этих наспех произнесённых словах. Затем продолжил, сглотнув слюну и ком в горле. — Из-за дедушки? — Шихана. — Из-за Шихана? — он тут же поправил себя и пару раз хлопнул ресницами, словно этим замечанием Кайгаку раскрыл себя. Но мечник лишь тяжело вздохнул, не имея этого в виду, однако внутри признавая верность предположения. Хотя бы с собой он умел быть честным. — Нет. — Но Кайгаку был Кайгаку. Зеницу тут же снова сел ровнее, не желая опечься, но уже зайдя слишком далеко в своём допросе. Шестерёнки внутри юной головы закрутились быстрее, перебирая формулировки и идеи, как бы подступиться к неприступной стене. — Почему мне нельзя называть Шихана дедушкой?.. — Зеницу. –… Он сказал, что я его внук. — Нет. — Почему? — его когда-то нежные, но теперь полные свежих мозолей ладони покрылись холодным потом, а пальцы дрогнули. — Думаешь, присосался паразит на пару месяцев, и сразу член семьи? Старик глуп и добродушен, раз жалеет такого болвана, как ты. — Я не болван. — А кто же? — И дедушка не глуп. Чем плохо добродушие? — с каждым словом ногти сильнее впивались в ткань штанов, а корпус сильнее поворачивался в сторону монолитного Кайгаку. — Его жалость спасла мою жизнь. У старшего ученика бровь дёрнулась. Спасение жизни. Куваджима Джигоро и самого Кайгаку однажды подобрал на улице, как чумного побитого щенка в особенно холодный дождливый день. Старику он был обязан за кров и ученичество, за подаренную силу и тяжёлую руку — уважал. Но это его судьба. Не Зеницу. — Тогда почему ты оказался настолько жалким, чтобы спасать тебя? — тон его стал резче. И пускай в вопросе прослеживалось лицемерие, мук совести за то Кайгаку не испытывал. Он сильнее, и он прав. А вот у Агацумы сердце с предательской дрожью кольнуло. Вся нервная смелость на долгую минуту угасла, прежде чем оскорблённо вспыхнуть обратно. — Я разве выбирал это, быть жалким? — слова слетели с языка с дрожью. — Ты… Ты ведь такой же, как я. Кайгаку отреагировал не сразу. Такой же? Какой? Жалкий и слабый? Нытик? Разочарование и бездарь? Изнеженный Хакуто? — Ученик того же учителя, — продолжил Зеницу, оборвав любые неверные мысли. — Ты… ревнуешь? — вспомнились ему слова лекаря из разрушенной демонами деревни. А на ровном и измождённом лице Кайгаку проступила еле заметная злость, желваки презрительно заиграли. Как бы ни кровоточили от усиленных тренировок руки, как бы ни был чуток слух, но силы реакции такому начинающему истребителю перед лицом мастера иного уровня Агацуме не хватало. Кайгаку схватил его за воротник и тут же прижал к полу, растеряв всю свою меланхолию и начав оправдывать своё реноме. Чёрные волосы шелохнулись, а над лицом мечника нависли мрачные грозовые тучи. — Я тебе язык отрежу и уши воском залью, понял? Хакуто, слабак, а такой смелый стал. Персики очень легко мнутся, знаешь? — он и сам склонился ниц, хотя и продолжал возвышаться над младшим учеником. Чужое кроличье сердцебиение его только задорило, одновременно с тем вызывая отторжение перед подобным проявлением слабости. — Я не персик, — Зеницу возразил глухо, сжав кулаки и чуть не прикусив внутреннюю сторону щёки. Это глупое прозвище раздражало до ужаса, но в таком уязвимом положении отстаивать свои границы не получалось. Впрочем, как и всегда. — Ты не Хакуто, не болван. Так кто же ты? — Кайгаку сильнее дёрнул за воротник. — Пиноккио? Слабак? — Я… — Чёртов чужак? — он вопрошающе поднял бровь. — Не смеши, — он с усилием дёрнул снова, взмокшая от холодного пота щека Зеницу проскользила по татами и сразу зардела мелкими царапинами. В течение минут повисла тишина, в которой слышалось только утихающее дыхание Кайгаку и звуки чистого унижения младшего ученика. Тот выровнялся медленно, боясь вновь спровоцировать всполох ярости рядом. Ладонь легла на саднящую сторону лица, глаза намокли от обиды, но маленькая гордость маленького человека не позволяла заплакать в присутствии мучителя. Тишина повисла мрачная, сквозь окно просачивался свет янтарно-малинового солнца, оставляя на старых татами тёплый отпечаток. В недолгое мгновение лучи отразились в глазах Зеницу и мягким свечением, словно материнской ладонью, согрели его раны. Эта эфемерная мягкость давала такое же мнимое успокоение, позволяя мальчишке спрятаться в убежище своих собственных грёз и мыслей, не давая возможности узреть нарастающее рядом раздражение. В безмолвии разум обращался внутрь себя, и если один видел там хрупкое спасение, второго душили собственные мысли. Кайгаку презирал Зеницу, но чем дольше смотрел на него, тем больше его взор превращался во взгляд на зеркало собственного прошлого, с которым такой талантливый мечник оказался не в силах справиться грубым рукоприкладством. И отчего-то с каждым таким подъёмом руки на душе начинали скрести кошки. Впрочем, горечь на сердце так и не стала катализатором жестокости. Ближе к позднему вечеру вслед за бесшумными старческими шагами тихо скрипнули сёдзи, возвещая о завершении наказания. Старик оглядел обоих коленопреклонённых и не смог сдержать разочарованного вздоха: заметил и горящую щеку, и напряжение в обычно непоколебимых плечах, и разделённый на двоих покрасневший взгляд. Методы примирения Джигоро не работали по запланированному плану и, казалось, только усугубляли ситуацию. Однако на этот счёт старик ничего не сказал, а вскоре весь состав небольшой и не особенно дружной семьи собрался за низкими столиками — хакодзэнами — пока подросший Лохматик со своим звериным упорством ломал зубы о кость. Блюда предстали в совершенно традиционной японской универсальной форме: итидзю-сансай, «один суп и три блюда». В глубоких чашах с щедрой горочкой лежал тёплый белый рис, в таких же лакированных деревянных чашах порции мисо-супа с водорослями, кореньями лотоса и тофу и, конечно, рыба — жареная на углях сладкая Аю, насаженная на бамбуковые шпажки. Хотя обычно нежное мясо сейчас навевало ужас выловленного в море чудища, а не стройную бледную рыбёшку. На каждом хакодзэне также стояли бамбуковые чашки с чаем и маринованные сливы. — Кхм, — Куваджима кашлянул в кулак. — Я приготовил сам, — заявил старик гордо, отчего в ту же секунду у Кайгаку сжалось горло, но имея выживальческий опыт в этом поместье, недовольства не высказал. — Я не голоден, — сказал мечник ровным тоном и уж было поднялся, оперевшись на столик рукой, но тут же был посажен назад давлением старческой ладони на плечо. — Голоден, — не терпел Куваджима возражений. А Зеницу, наученный понимать язык тела Кайгаку, только сильнее напрягся и с глубоким подозрением посмотрел на стол. — Ай, хорошая еда, хорошая! Совсем старика не уважаете! Рыбу хорошо прожарить надо, в ней вон сколько паразитов может быть. Я об этих детях забочусь, а они, неблагодарные мальчишки, нос воротят, — старик хлопнул по столу и поочерёдно ткнул мозолистым пальцем в своих учеников. — Уважаем, — осторожно отозвался Зеницу, невесомо склонив голову и снова посмотрев на стол. Рис вроде выглядел хорошо, да и закуски тоже… — То-то же, — фыркнул Шихан и первый принялся за еду, зыркнув в сторону Кайгаку и заставив того тоже взять палочки. — Днём прилетал ворон. — Ворон? — смешались голоса учеников, и Зеницу тут же словно попятился назад, отводя глаза в сторону. Кайгаку зыркнул, раздражённо вздохнул и продолжил уже сам: — Вы же в отставке. — Твой ворон, дурная башка. — Вы… Это мой ворон. Перехватили мою птицу? — Кайгаку почти возмутился. — Не мог позволить вмешаться в примирительно-наказательный процесс, — Джигоро важно покачал головой. — Я, может, и в отставке, а вот мой ученик — действующий истребитель ранга Хиното! У этого старого мастера очень талантливый Цугуко. Джигоро вновь качнул головой, и в этом жесте было столько довольства и гордости, перерастающей в дряблую, удушливую мягкость, что даже черты лица Кайгаку непроизвольно утратили остроту и мрачность. Он смотрел на шихана, его ресницы на мгновение дрогнули, а сердце сжалось от чувства, которое сам Кайгаку назвал бы неприятным и резким, но кое наполняло грудь теплом от одобрения. «Ого», — в мыслях Зеницу испытал спокойное, не кричащее удивление. «Даже этот тип умеет так смотреть. А после этого ещё говорит, что никто ему не нужен… Вот бы… Ай, к чёрту. Не будет он так на меня смотреть» — взгляд янтарно-охровых глаз отвёлся от идиллии и вернулся к мутному мисо-супу. — Так вот о задании. Зеницу, ты когда-нибудь был в Киото? — Киото? — упомянутый младший поднял глаза. — Нет. И тут Джигоро многозначительно хмыкнул, сложив руки на груди и намотав ус на палец. — В больших городах демонам находиться опасно, но встречаются и такие… особенно изобретательные. И хотя ты даже не прошёл финальный отбор, как ученик этого мастера и младший Цугуко столпа грома — имеешь право присоединиться! — заявил старик с практически сияющим взглядом. — Я? — юноша неуверенно коснулся своей груди. — Ты-ты, — закивал он. — В чайных домах Киото начали пропадать уважаемые гости. Кто-то говорит, мол, бегство, однако ж чайные дома, это бизнес такой, знаете, основанный на доверии. Если бы мог туда зайти каждый непроверенный муж, так и разорились бы о-тяя. А проверенные начали сбегать с незакрытыми месячными счетами. Причём поголовно. Странно это. Думается, демонюги завелись среди гейш. — А Хакуто-то там зачем? — до этого без особого аппетита евший Кайгаку с резким стуком прижал палочки к столу. — Только балластом будет. Зеницу поёжился, оскорблённый, но в мыслях согласный с доводами старшего: так рано, даже ещё не став официально истребителем, ни на какие миссии идти он не хотел! — Таки для опыта! Ты отправишься. И я отправлюсь. Буду за вами присматривать, — подмигнул старик Агацуме. — Но вот что. Так как в чайные дома можно попасть только по сарафанному радио, так сказать, эту миссию Кайгаку и выдали. Меня туда по старым связям пустят, а ты, негодник, ученик мой. Вот и отправимся на разведку. — Сдаётся мне, Вы выпить хотите да на красавиц посмотреть, — произнёс Кайгаку уже без возмущения, но со снисходительностью младшего. — Ай, чего сказал, дурной? Какие красавицы? Миссия и только миссия! — старческая ладонь снова хлопнула по столу, и бамбуковая чашка с чаем пошатнулась. — А он? — большим пальцем указал Кайгаку на покладисто сидящего Зеницу, не удостоив того даже взглядом. — А что он? Правила для всех одинаковые. Вот только… Разведывать нужно и внутри, и снаружи. Кайгаку сощурился, удерживая зрительный контакт с шиханом. Потом вздохнул, откинувшись назад, и неожиданно положил руку на плечо Зеницу, отчего тот аж вздрогнул и глянул с таким глубоким непониманием и подозрением, что весь рис в желудке был готов вырваться наружу, а плечо сквозь ткань обожгло раскалённым клеймом. — Он. Смотрите, учитель. Наш Хакуто идеально подходит, правда? Для внутренней-то разведки, — наконец мечник повернулся лицом к Агацуме, с небывалым терпением перечисляя его… заслуги? — В смысле?.. — Зеницу насторожился ещё сильнее, дрожь прошлась по его спине табунами мурашек. — Хм… — старик так же оценивающе сощурился, поглаживая подбородок ритмичными движениями. — Но ты, Кайгаку, более опытный и можешь действовать самостоятельно… — Посмотрите на мои руки! Они слишком грубые! — он тут же дёрнул Зеницу за запястье, так что тот со вздохом перевалился через свой столик, ради демонстрации ученических ладоней. — Ну же, правда? — Мне кажется, ты привередничаешь. У истребителей нет грязной работы, все наши методы благородны! — Куваджима взмахнул рукой словно в укор. — Да, очень благородно, — старший ученик наклонился к учителю ещё сильнее, полураспахнутое кимоно задело край хакодзэна с тихим шорохом. — Шихан. Ни в жизнь, — прошипел Кайгаку с той крайней степенью отчаяния и мольбы, которую только мог оказать такой упрямый мечник. — Да ладно, личико у тебя симпатичное, черты лица приятные… — потрескавшиеся губы изогнулись в подначивающей и даже издевательской улыбке, заставив горизонтальный шрам на щеке исказиться от натяжения дряблой кожи. Старик практически хихикал ученику в лицо. — Нет. Пускай Зеницу это сделает. Ни мышц ни воли нет, идеальная гейша. — Гейша?! — наконец взревел Агацума, дрожа той самой удерживаемой крепкой хваткой мечника рукой, наконец поняв контекст спора. Всё его сознание в тот же миг наполнилось паникой. «Какая ещё гейша?! Я?! В чайном доме?! Опять переодеваться женщиной? Нет. Пожалуйста. Умоляю, только не это. За что же мне такой позор снова?» — в каждом мускуле его лица, поджатых губах и дрожании ресниц отразилась та же надежда не оказаться под горячей рукой. Вот только бывшие манеры однажды уже выдавали навыки Зеницу: лёгкость движений, бесшумный шаг, кои незапланированно демонстрировались ещё во время остановки в общей комнате в гостинице в родном городе Агацума и иногда проявлялись в бытовых вещах. Аккуратность, вынужденная покладистость. Да и мышечная масса у юного ученика… — Хм. И от этого задумчивого хмыканья со стороны Шихана у Зеницу сердце упало. — Хакуто звучит неплохо. Белый и нежный персик. Это замечательный образ для миссии, — в очередной раз закивал Джигоро, одобрительно сверкнув глазами. Вылетевшие звёзды минули мечника и впились прямо в виски Зеницу. — Нет… Шихан, дедушка… — взмолился он, но Кайгаку вмиг сильнее сжал его руку, скрутив кожу. — Вот и решили! — старый мастер хлопнул в ладоши и принялся объяснять детали. Дело было в чайном доме «Мидзухики» — «Узел судьбы». Заведение, поэтично названное в честь традиционных бумажных шнуров, которыми связывали подарки. Символ нерушимой, романтичной связи между людьми, между о-тяя и окия, между почётными гостями и их фаворитками, традициями, рисовым вином и тёплыми вечерами, наполненными музыкой. Знал Джигоро одну Ока-сан, «маму» женского дома гейш — окии на востоке Киото. И честным долгом на три тысячи йен за хорошее и совсем бесчестно выпитое в один рот рисовое вино могла эта прекрасная Ока-сан принять к себе юную девушку под псевдонимом «Хакуто» на пару вечеров, обучить, оценить её таланты и за совершенно символическую сумму с подарком позволить той оказаться за кулисами Мидзухики… Зеницу закусил губу. Музыка ему всегда давалась на удивление легко — благодаря невероятному, да ещё и музыкальному слуху. В четырнадцать лет в его руках впервые побывал сямисэн, и нанятый семьёй Агацума учитель только поразился юному таланту, достойному совершенно любой частной и публичной сцены. Таланту и настолько чуткому слуху, при которых ученик мог всего за несколько попыток обучиться игре на струнном инструменте и исполнять длинные песни — Нагаута — произведение «Кедзиси». Однажды Зеницу обмолвился об этом при старом мастере, когда группа наблюдала за каким-то уличным выступлением, и сейчас юношеское сердце наполнилось горькой жалостью — кто же его за язык тянул ноты сравнивать?! — И всё же сейчас время талантов и великих свершений, — под нос бормотал Куваджима, поглаживая свой набитый живот и смотря в опустевшие тарелки, пока Зеницу сложил пальцы замочком, оперевшись локтями на стол и положив отяжелевший от смиренного опустошения лоб на костяшки пальцев. — Говорят, новый Столп появился. Достойно, достойно. Кайгаку на слова мастера не выразил особенной заинтересованности. Силу он признавал, но только в личной встрече, а новоиспечённый Столп вряд ли мог похвастаться мощью более впечатляющей, чем обладающий многолетним опытом собственный Шихан — бывший Столп грома. — Новый Столп? — меланхолично повторил Зеницу, показав осунувшееся лицо. — Да. Говорят, очень способный. Я расспросил пташку, когда та отчиталась о задании. Новый Столп, представляете, звука. Каких только дыханий не напридумывают. Но уважаемо, уважаемо. Зеницу вздохнул, подперев щеку ладонью и взяв бамбуковую кружку с остывшим зелёным чаем второй рукой. — Дыхание звука происходит от дыхания грома, хо-хо. Если встретите его, потренируйтесь да попросите наставлений. Как же его там звали… У-ус?.. — Куваджима совершенно комично скривил лицо: поднял брови, отчего лоб сложился складками, губы вытянул в сморщенную трубочку, а направленный вверх и вправо взгляд задумчиво сощурился. — Узуй? Тенген! — радостно щёлкнул старик пальцами. Пивший чай Зеницу в тот же самый момент резко выплюнул всё содержимое своего рта в лицо старшего ученика рядом, совершенно ошеломлённый упоминанием знакомого имени. «Узуй?! Этот!.. Этот?!» — его глаза расширились блюдцеподобно, а по уголку рта стекала струя жидкости, которую после короткой задержки поспешно вытерли рукавом. — Чего это ты? — седая бровь поднялась недоумённо, сопровождая вопрошающий взгляд. — Ничего… — Зеницу поспешно откинулся назад на своём месте, стараясь казаться как можно меньше и незаметнее. Сердце билось как бешеное, перенося на себе внезапную волну панического страха перед конкретной фамилией и раскрытием незавидного прошлого. И тут сильный кулак резко ударил по соседнему столику, в миг обратив на себя внимание. Кайгаку сидел неподвижно, с так крепко закрытыми от униженной ярости веками, что даже металлические скобы не смогли бы раскрыть их. Взмокшие волнистые волосы прилипли ко лбу, брови потеряли свою форму, а шея побагровела от усилий сдержаться. И в тот момент, когда острая, как бритва, бирюза показалась свету, над Агацумой вновь рухнуло небо, уже от другого вида совершенно животного страха. Радужки мечника передвигались в сторону с мучительной и совершенно смертельно опасной медлительностью. Куваджима Джигоро изумился, но сохранил серьёзное молчание, и с особым воспитательным профессионализмом взял столовое полотенечко и прислонил к лицу любимого ученика. Тот тут же выхватил грубую тряпку и поднялся с места, оставив за трапезным столиком недоеденные порции и собственное достоинство, а также тяжёлый призрачный след гневной ауры истребителя демонов, сдерживающего желание обнажить лезвие… Сёдзи за ним громко хлопнули и содрогнулись. На долгую минуту среди оставшегося дуо возникло молчание, а потом Джигоро по-доброму, звонко рассмеялся, пока Зеницу с тяжёлым и облегчённым вздохом хватался за сердце. Выдавленная улыбка вскоре стала более искренней, ведь мокрое от выплюнутого чая лицо Кайгаку пускай и сулило обещание мести и насилие, однако же в моменте всё же представилось забавной кармической расплатой. Хотя за стеной белозубых улыбок и насмешливого хохота начали просыпаться, возможно, безосновательные переживания об Узуе Тенгене, встрече с вероятностью один к сотне тысяч, о несвершении которой Зеницу оставалось только молиться в следующие ночи.