о небе, сшитом мохнатыми нитками

«спасенье в том,

чтобы сделать первый шаг.

ещё один шаг.

с него-то всё и начинается заново.»

— маленький принц

лужи цвета неба

под одеялом холодно. противный скрип секундной стрелки врезается в уши и мешает спать. его дополняет кислая вонь кофе откуда-то с кухни, крик и стук в стену. хруст осыпающейся штукатурки — всё одеяло теперь в пыли. день начался не самым приятным образом. начался? пелена покрывает глаза, и открыть их почти за гранью фантастики. веки опухли от едва наступившего сна. приходится приложить тонну усилия, чтобы взглянуть на часы. полдень. такая рань... слова из-за стены не разобрать. но даже так, сквозь толщу бетона, можно понять, что его покрывают нелестными сравнениями. он снова проспал учебу, так что о причине маминых беснований и гадать не нужно. детская привычка зарываться в одеяло и досыпать сыграла свою роль и сегодня утром тоже, безотказно. почти как по плану. пыльная комната нехотя вобрала в себя холодный свет улицы. полосатый, из-под жалюзи. ковролин излинеился как тетрадный лист. учёба сегодня уже не к месту. хёнджин сидел на полу под сотней одеял и пальцем водил по линиям на полу, выводил рисунок на ковре. ждал, пока крики утихнут, чтобы осуществить свою ежедневную вылазку. для этого нужно лишь подгадать момент. под письменным столом лежала обувная коробка с зубной щёткой и старой пастой, сигаретами, спичками, рукодельной пепельницей из блюдца и фольги и кучей какого-то мусора. брань перешла из стадии крика в ворчливый бубнёж. до тошноты надоело каждое утро слышать одни и те же слова, разбросанные в разном порядке. и хотя хёнджин каждый раз не терял надежду услышать парочку новых, в воспалённую голову приходят только заезженные предложения, зазубренные до автоматизма. и раньше выслушивать их было до боли обидно. сейчас просто мешает. как заноза под ногтем. прямо из-под одеяла холодные руки орудовали щёткой. паста почти не пенилась, но это только играло хёнджину на руку за отсутствием в его комнате раковины. голод и тошнота смешались внутри и стали одним целым. сегодня точно ещё не понедельник, но уже точно не среда. значит он не ел около трёх дней. ледяная вода из вчерашнего стакана помогла избавиться от пасты на зубах и лице. волосы собрались в выжженный хвост на затылке так же машинально, как обычно получалось дышать. только холодными пальцами выходило немного медленнее, чем обычно. последний стук в дверь, ручка угрожающе скрипнула, но не повернулась. наконец, как финишный выстрел, прозвучало: — нахал! его оглушил хлопок двери маминой спальни. его деревянная форточка приоткрылась и снова захлопнулась — она никогда не закрывалась до конца. раздался щелчок, тяжелый скрип половиц, за ним шум непойманных радио волн. момента лучше не будет. на завтрак снова нет времени. противная отговорка, а главное — ненастоящая. на завтрак нет места. хёнджин молнией выпутывается из тёплого кокона, морщится от холода, даже коленки дрожат с непривычки. на кровать летит первая попавшаяся одежда из шкафа. дверная затворка щёлкает почти беззвучно, в зубах шелестит ветровка. он на ципочках вышагивает по коридору выученную наизусть комбинацию фигур — обходит скрипучие половицы. обувь как на зло не шнуруется отмороженными пальцами. звенят ключи. за дверью матери настороженный шорох. сердце трепещет, как будто за ним гонится разъярённый зверь. он знает, что ей нет дела до того, где он будет вместо школы. но детский ропот перед маминым пьяным гневом не исчезнет, наверное, никогда. нужно быстрее. пальцы почти не сгибаются. он торопится, и ключ всё никак не попадает в замочную скважину. проходит вечность, пока входная дверь не захлопывается с оглушительным грохотом. и так было всегда. каждое утро, день или вечер, когда бы не проснулся хёнджин, начинается одинаково. побеги из дома налегке вошли в привычку, и трудно назвать её вредной. лучше провести пару часов или несколько дней на улице, чем в затхлой плесневой коробке, даже стены которой пропахли спиртом и кислотой. он не общался а матерью около пяти лет. площадка позади. шершавые стены подъезда исписаны карикатурами, номерами телефонов услуг строителей, ветеринаров, кровельщиков, коллекторов, пожеланиями и посланиями, посыланиями и неграмотными признаниями. читать их было бы занятно, если бы они не были выучены наизусть, как стихотворение в школе. на последок он кивнул кривой рожице у самого выхода, плотнее укутался в ветровку. тошнотворная мелодия домофона из глухого динамика, и дом выплюнул его на свежий апрельский воздух. в этом году весна выдалась холодной. только прошёл дождь — теперь ясно, откуда утром взялись холодные пальцы под одеялом и ледяная вода в стакане. он сразу обмёрз до кончиков волос. облизал губы полусухим языком и тут же пожалел — они покрылись заветренной коркой. весна 1995-го пахнет серым небом и свежестью. снег только растаял, и холод забирался под рёбра. лужи на каждом шагу похожи на большие зеркала, но забавы ради хёнджин представлял их порталами в другие галактики. только шагнёшь и точно провалишься на другой конец вселенной. он шагнул навскидку. подошва пропустила внутрь обуви сырость. портал закрылся. тело обдало очередной волной холода. — не в этот раз... — прошептал хёнджин, не особо расстроенный сырыми кедами. не в этот, так в следующий. хотя ожидать чудес от дождевой лужи не приходилось. в порталах отражалось небо. чистое и не совсем настоящее, слишком близкое. но только до такого неба, холодного и в прямом смысле наземного, можно дотянуться обычным людям. таким, как хёнджин. в это время года всё ещё прохладно. но у реки в разы холоднее, дует ветер. хёнджин идёт вдоль набережной, шаркает ногами, не курит. сигареты остались в пыльной коробке под письменным столом. кажется, он даже не успел её спрятать. он ужасно одет, совсем не по погоде. календарь обманчиво кивает на лёгкие вещи, погода заставляет кутаться в одеяло по утрам. хёнджин склонен верить числам больше, чем форточке. а ветровка ведь нисколько не спасает от ветра. чего и стоило ожидать, ветровка — всего лишь название. на набережной пустынно и пахнет весной, хоть и совсем холодной. с каждым новым вдохом внутренности остывают на ещё один градус, но идти вперёд это никак мешает. хёнджин идёт не на учёбу, а просто прямо. проветривается. сегодня он проснулся слишком поздно, чтобы идти куда-то целенаправленно, но слишком рано, чтобы быть дома. в голове гуляет сквозняк из стороны в сторону. не хочется думать — слишком замёрзли ноги и уши. наверное, не думать было бы проще, но он поймал себя на мысли, что думает прямо сейчас. бессмысленность его мыслей вызвала кривую усмешку. зачем думать ни о чём, если в итоге понятно, что бесцельная мысль — такая же мысль, как и все? – парадокс. почему вслух? само сказалось. но хёнджин не заметил. река съела его парадоксальные мысли, и никто не услышал. на набережной всё равно посреди дня никого не бывает. скоро все будут спешить домой с работы или учёбы, на улицах снова будет шумно и беспокойно, из машин в час-пик образуются пробки. но это будет не сейчас, а всего лишь скоро. пока что хёнджину ничего не мешает дышать и шаркать кедами об асфальт. проветриваться. он бродил долго. час, может два или три. брёл в одну сторону, заходил в тупик, разворачивался и шёл обратно. вилял, обходил знакомые и малознакомые улицы, запутывал следы. иногда ему даже казалось, что он ходит кругами. но потом понимал, что на самом деле это кварталы как близнецы повторяют друг друга. одинаковые, скучные серые дома повторялись и повторялись. переплетались и перепутывались, запутывали хёнджина. хотя ни один из его маршрутов ни разу не повторился, они всегда были похожи между собой. но хёнджина это даже веселило. зачем строить множество одинаковых домов и разделять их дворами, если один огромный дом-муравейник мог бы заменить целый квартал? неужели никто до него не додумался? – парадокс. опять вслух. но он не заметил. никто не заметил. потому что вокруг пусто. – что за парадокс? кто-то ответил на мысли хёнджина так неожиданно для него самого, что он невольно подпрыгнул. на лбу драматично выступил холодный пот, даже из ладоней отлила кровь. хёнджин прытко обернулся на голос. прохрипел: — кто тут? — всего лишь я! прямо за его спиной ободранный мальчишка перекатывался с носков на пятки. как только хёнджин обернулся, он заломал локти за спину и принял задумчивое выражение лица. правда на долго его не хватило. скоро он вернулся к своему первоначальному шальному виду. ожидающе, во все глаза уставился на хёнджина, как на попугая в зоопарке. как будто ждал, что тот расскажет стишок или выдаст что-то из ряда вон удивительное. они стояли посреди детской площадки. одной из тех, что обычно соединяли дома-близнецы из одного квартала. хёнджин не помнил, как здесь очутился. очевидно, ведь никто не запомнил бы бесцельный маршрут. но как он мог не заметить мальчишку, когда шёл сюда? не слепой ведь. "не мог же мальчик свалиться с неба?" чем дольше хёнджин на него смотрел, тем больше сомневался в этой своей догадке. незнакомый мальчик изображал сразу множество эмоций. восторг, волнение, интерес, испуг, восхищение, снова волнение. выражение его лица менялось настолько стремительно и непредсказуемо, что его хотелось рассматривать под микроскопом, изучать, делать записи. может быть даже вести журнал наблюдений. хёнджин поймал себя на забавной мысли, что в детстве вёл похожий журнал, только писал там о странностях поведения разных насекомых или неживых предметов. по типу муравьёв или звёзд. — ты чего застыл, как привидение увидел? правда увидел что-ли? где? мальчик игриво и резво обернулся вокруг себя несколько раз, будто бы оглядываясь по сторонам в поисках, и пошатнулся на пятках кроссовок. на них вручную были вышиты незамысловатые цветочки. светловолосый и пятнистый. ещё и в веснушках. хёнджин не сразу заметил, но он был в пыльную пятнышку с ног до головы. пятно под носом он вытер грязной ладошкой. оно размазалось и осталось на щеке смешной кляксой. мальчик улыбался, довольный тем, что напугал хёнджина до полуобморока. — ну где? ну? или ты меня так напугался? — мальчик продолжал безуспешно вытягивать из хёнджина слова. а тот, кажется, слишком замёрз, чтобы реагировать. как муха, впадающая в спячку от холода. сонная. — вовсе нет... я просто думал, что двор пустой, — он просипел в ответ. губы посинели и почти не слушались. хёнджин мог только вести журнал. он часто заносил в него прохожих, это тоже вошло у него в привычку, так что получалось уже само собой. джинсовые шорты протерные на коленках, испачканные грязью и свежей кровью. стёсанные локти, пальцы в занозах. одежда не совсем новая, но кажется ещё старше из-за дырок и потёртостей тут и там. ожерелье из почтовых марок. и ещё много неровностей и причуд, которые сразу не заметить. пока хёнджин заносил пометки в свой воображаемый дневник, мальчик прыгал по нему взглядом вверх и вниз от отросших корней до отбитых носков кед. смотрел глубоко, совсем не в душу, а куда-то далеко мимо. может быть тоже вёл воображаемый дневник. мальчик, казалось, был совсем не настоящий. хрустальный, потому что до ужаса тонкий. просвечивался. или наоборот излучал свет. чудной, немного взъерошенный. хёнджину подумалось, что мальчик не местный. не похож на ребёнка, выросшего между серых бетонных близнецов. по крайней мере не на этой планете. иначе был бы похож на хёнджина. — а вот и напугался! ты вон как одеревенел! так только от напуга бывает! улыбается от уха до уха. коленки разбитые и в пыли. кажется, он совсем недавно упал, а коленки разбил вовсе не об асфальт, а о звёзды на своём пути. и неужели ему совсем не больно? — но я могу уйти, если тебе всё ещё страшно, — уверил мальчик немного расстроенно. он почесал разбитую коленку и поморщился. — тебе же больно? – прошелестел хёнджин и отшатнулся от своих собственных слов. почему-то это первое, что пришло ему в голову. слова шли медленно и со скрипом, чуть медленне чем мысли. скорее от холода, чем от испуга. вышло даже равнодушно. но руки отделились от тела и сами зашарили по карманам. пришло в голову нарыть на дне одного из них пластырь. хёнджин носил его про запас, если вдруг кеды натрут пятки, хотя ни разу за этим замечены не были. пришло в голову всучить мальчику этот пластырь. один. на две коленки и сотню ранок. мальчик застыл над руками хёнджина на пару секунд. потом посмотрел на свои коленки и зашёлся смехом. бархатным. из ниоткуда раздался звон. хёнджин не заметил колокольчики, привязанные к его одежде тут и там. мальчик содрогался в низком смехе всем телом, так что они легонько позвякивали. – ты про коленки? нет, что ты? я их разбил ещё вчера. просто сегодня упал на том же месте. а раз на том же — значит на нём уже не больно, — закачал головой мальчик, но всё равно принял заботливое подношение хёнджина. помял его пальцами, как будто оценил на прочность, сложил вдвое и затолкал в один из карманов длинных шорт. — верно... хёнджин сомневался, что его слова имеют смысл. хотя бы немного. а может и не стоило вовсе искать смысл в разбитых коленках. тем более это было вчера, а значит уже почти и неправда. — меня зовут феликс кстати! – он отряхнул руку от пыли, очевидно, для рукопожатия. но подал хёнджину вторую, грязную и в ссадинках. чудной. — феликс? — фе-ликс! всё верно, — по слогам проговорил мальчик, — бабушка говорила, что так звали кота, который первый полетел в космос! можешь себе представить? он звучал взбудораженно и, надо думать, очень восхищался своим именем. а хёнджин ещё раз убедился, что встретил мальчика из очень далёкого места. предположить откуда он мог быть пока не получалось, но он знал, что вернётся к этим мыслям как только немного согреется. только где-то вдали отсюда могли назвать человека таким чудным именем. феликс. почти как в сказках. хёнджин пожал руку феликса. тёплая, мягкая. кожа хрупкая, потому что из тонкой материи. хоть бы не сломалась. – хёнджин. моё имя. – выдавилось хрипло. он сам испугался своего голоса. за последние пару дней он не сказал почти ни слова. – хёнджин. твоё имя. – ещё более обрывисто, передразнивая, повторил феликс и довольный собой запрыгал на месте. светлая копна волос прыгала на его затылке вместе с ним. из него посыпали травинки и прошлогодние листья. запястья зашуршали браслетами, смех смешался со звоном. хёнджину почему-то тоже захотелось попрыгать. — ты так и не ответил, что за парадокс у тебя. что это вообще? смешное слово, — феликс снова попытался принять серьёзный вид, но губы то и дело сами собой изгибались в улыбке. что-то в иностранном слове сильно его насмешило. а может быть он просто притворялся и это его забавляло. хёнджин насмешливо фыркнул. имелся ввиду добродушный смешок, но получилось не очень приветливо. он виновато поджал губы. феликс быстро одёрнулся, колышком вбилось в землю чувство неловкости. как будто фырканье хёнджина ему вдруг напомнило о манерах и ещё о чём-то важном. он сдвинул брови и затараторил с очень серьезным лицом: — ты можешь не отвечать, если не хочешь! я просто так спросил. бабушка говорила, что так поддерживают разговор. ты, конечно, можешь не отвечать, если уже забыл. наверняка забыл, я ведь прервал твою мысль. она точно уже утекла куда-то вовнутрь... такой странный и быстрый. он тараторил без умолку, чесал щёки и перебивал сам себя. сбивчиво и непонятно. хёнджин следил за его губами, чтобы лучше улавливать слова. а ведь он действительно совсем забыл, в чём заключался его парадокс. — ...вовнутрь — значит достать уже не получится, можешь даже не стараться. потом обязательно вспомнишь, когда уже будет не нужно. у меня так всегда. ты знаешь, когда я ложусь спать, то сразу вспоминаю всё, что забыл сказать днём. очень обидно, но не страшно. можно ведь записать и утром сказать. если конечно вспомнишь. потому что записать тоже можно забыть... кажется, хёнджин своим молчанием запустил какой-то механизм для вечного поддержания разговора. а учёные до сих пор не изобрели вечный двигатель. он то и дело пытался ухватиться за одну мысль, как она тут же обрывалась и превращалась в новую. руки мёрзли всё больше даже в карманах, чужие слова путались с мыслями и примерзали к ушным раковинам. казалось, это длилось целую вечность, как настоящий гипноз. пока феликс не хлопнул в ладоши, подытожив свой монолог: — ...спасибо за пластырь, джинни! не теряйся! — прозвучало в конце его складчатой речи. хёнджин не успел собрать свои мысли хотя бы в небольшую кучку — под раскаты своего собственного смеха и насвистывания феликс всё так же вприпрыжку уже скрывался между одинаковых домов. вскоре исчез, а эхо от звона и вовсе утихло. хёнджин остался на месте вглядываться в узкое пространство между дворами. как будто и не было звона колокольчиков, разбитых коленок и спутанных белых волос. привидился, наверное. — постараюсь... постараюсь не потеряться, — сказал хёнджин в пустоту чужого двора. свистнул молнией ветровки — чуть не прищемил подбородок — и зашагал как ни в чём не бывало. на главных улицах, которые переплетали маршрут хёнджина, снова стали появляться машины и люди, шум дороги и крики детей. становилось душно. значит пора возвращаться. под замок в коморку с металлическими жалюзи и пыльной коробкой. сейчас не помешали бы сигареты. он не курил весь день. не ел уже три. дорога назад оказалась дольше, чем была днём, хотя хёнджин старался идти быстро. он пытался воссоздать в памяти образ мальчишки по имени феликс, который успел занести в свой невидимый дневник. прокручивал в голове остатки его монолога. как виниловая пластинка по кругу крутились короткие фразы и смешки. больше походили на треск или щелчки. такие инопланетные звуки. хёнджин бы не удивился, если бы мальчик между прочим сказал ему, что от скуки гуляет по млечному пути от края до края и голыми руками ловит кометы, собирает их в банки. ему почему-то было очень легко представить себе такую картину. белая копна волос хорошо сочеталась бы с облаками и небом. хёнджину вскользь подумалось, что мальчик остановился здесь совсем ненадолго, а может быть по ошибке. и скоро снова отправится в путь. там наверху, среди звёзд ему было бы самое место. это ведь так очевидно. но почему-то он сегодня был там, ногами стоял на земле и очень долго, невообразимо долго смотрел прямо в глаза такому земному и очень простому хёнджину.