о небе, сшитом мохнатыми нитками

«— А как это — приручить? — Это давно забытое понятие. Оно означает — создать узы.» © маленький принц

бумажные кусочки

— на самом деле я очень плохо пишу стихи, — пробормотал чан, неловко ковыряя двойной узел на кедах. — а мне нравится! зря ты так, — джисон бережно, едва касаясь, собрал обрывки тонкой бумаги и, словно пазл, соединял неразборчивые буквы в слова, — тут вот и про звёзды... и про цветы, кажется, — он почесал затылок и немного прищурился, вглядываясь в обрывки непонятного слова, — ты напрасно тратишь свой талант. мог бы написать книгу или пьесу. чан издал короткий смешок, а уши его зарделись ближе к мочкам. стеснение выплыло наружу и смешалось с облегчением где-то над его макушкой. знакомо. ранним утром, в то время, пока ключ сквозь сон вдыхал рассветный туман, джисон уже бродил вдоль берега, ступая неокрепшими белоснежными ступнями по песку. он был холодным и мокрым. но ступни джисона давно перестали чувствовать. он не морщился от холода и никогда не дрожал, ступая по оледеневшей воде. ему было не важно, замёрзнет он или промокнет. в такие спокойные утра ему меньше всего думалось и легче всего гулялось. жалко только, что в одиночку. приятным сюрпризом было найти чана, укрытого ветвями ивы. она ещё спала и, конечно, не знала, что под ней кто-то спрятался. ветер колыхал среди лоз-косичек слова, написанные тонким косым почерком, и в ушах от этого приятно зашуршало. "какое упрямое дерево", — подумал джисон, увидев издалека очертания под ветками ивы, — "не будь сейчас так рано, она наверняка сдала бы его с потрохами." чем ближе джисон подкрадывался к чану, тем яснее проявлялась мысль — он тут не потому что встал с петухами — он просто-напросто не ложился спать. не удивительно, ведь редко можно было застать его спящим, когда он оставался на ночь. джисон привык связывать это с комарами. на ключе их было пруд пруди, и он представлял чана отмахивающимся от них среди ночи. эта картинка его веселила и успокаивала. ещё одной версией был холод, который окутывает ключ ночью. чан из тёплых краёв, так что наверняка мерзлота среди ночи не даёт ему покоя, и он тоскует по дому. конечно он знал, что причина не в комарах и не в климате. но именно такие версии он теплил в сердце и надеялся, что они и есть виновники его бессонницы. — доброго утра всем бодрым птахам! — проскрипел джисон, подойдя настолько близко, чтобы разглядеть усталое лицо чана. обычно бодрый и сильный, сейчас он подпирал собой ствол дерева, поджав ноги, и кромсал в клочья исписанную бумагу. рядом лежал фонарик и пара использованных батареек. они встретились под ивой, где привыкли видеть друг друга уставшими и бледными почти каждое утро, и потому ничуть не удивились. конечно они знали, что не ложились спать, и непременно оба знали, почему. сейчас они сидели друг напротив друга. один болтал без умолку, вглядывалась в бумажные хлопья и рассыпался в комплиментах. второй молчал и краснел. — ты мог бы написать пьесу про меня! — выпалил джисон и со скрипом засмеялся. чан подхватил его смех, и в доме что-то недовольно зашуршало. — а что? у меня такая жизнь была приключенческая! если хочешь, я тебе всё-всё расскажу! и про пиратов, и про горы, и про то, как однажды рогаткой... — ... тебе чуть не выбили зуб, — закончил чан с терпеливой улыбкой, — и как ты в пустом жёлуде нашел улитку и вырастил из нее бабочку, и как сокровища искал по звёздам, а нашёл нло, и как на воздушном шаре летал и чуть не улетел в космос. разочарование джисона быстро сменилось воодушевлением, и он продолжил, выбрасывая ладони над головой всё выше с каждым словом: — так это же не всё! думаешь, у меня историй не хватит! да чего стоят только шестипалые разбойники на трехногих леопардах, которые попались мне между индией и китаем! да я их...! в общем я тебе всё расскажу! ты только напиши, у тебя хорошо получается! рука чана зарылась в ворох изорваной бумаги и беспомощно подбросила его вверх. хлопья прилипли к одежде и волосам, ледяная роса намочила их и не отпускала. наверное, ей тоже понравились его стихи. жаль, что он писал их плохо. ещё больше жаль, что он действительно так думал. любой на ключе назвал бы чана романтиком, любой похвалил бы его талант. но он не поверил бы ни одному, даже глядя в глаза. а он очень верил глазам. на самом деле только им и верил. в его собственных всегда фейерверки, даже когда он спит. бусы из ракушек на загорелой коже, одежда пропахла дымом благовоний, а руки — мёдом. на плечах волны и пена. кажется, он был рождён морем. или для моря. на ключе он походил на русала, выброшенного волнами на далёкую сушу. но местное солнце было ему к лицу. он задирал подбородок к самому небу, и горячие лучи блестели в его глазах, как на водной глади. и волосы вились в разные стороны, и в них всегда жили золотые крошки песка. и всё вместе это только завораживало. а ночью он, как по волшебству, превращался в белоснежное приведение. в свете луны не было видно ни бронзы, ни ракушек. он становился до неузнаваемости чутким и тонким, как если бы вдруг все чувства мира стали одним целым человеком. он никогда не справлялся со своей хрупкостью, но никогда ей не сопротивлялся. вместо этого он каждый раз брал фонарик, пару батареек, бумагу и ручку. слёзы морского русала выводились на бумаге удивительными узорами, которых мир никогда не услышит. земля под ивой за долгие ночи пропиталась его солью и бризом, и вода на ключе стала с ним одним целым. если сильно прислушаться, порой слышны его стихи среди лепета спящей ивы. только она знает их наизусть. — я напишу, джисон. про всех напишу и про тебя. обязательно. ты только всё-всё расскажи, ладно? джисон задумался, уперевшись взглядом куда-то мимо чана. он поднял обледеневшие пальцы к лицу и повертел их перед глазами. — хорошо? — снова спросил чан, хватаясь за ускользающие мысли-ниточки джисона. в язвочках и трещинах, руки джисона не до конца походили на человеческие. но их вид будто бы подсказал ему, как ответить чану. поразмыслив ещё пару секунд, он со всей серьёзностью, какая только нашлась в глубине его бесконечных сокровищ, произнес: — я успею всё-всё тебе рассказать. только пообещай, что точно напишешь, хорошо? я верю тебе, дружище. ты напишешь про нас всех какую-нибудь добрую книжку, и пусть тогда твой талант никогда не умрёт! чан встал, потрепав джисона по лохматой макушке: — спасибо, друг. я тебе обещаю. и он ушёл, оставив джисона с кучей обрывков, потому что знал, что они ему нужнее. он склеит буквы, которые собрал, в слова, и сделает из них какие-нибудь гирлянды. так он увековечивал память о рассветных встречах под ивой после бессонных ночей. так он увековечивал всё. и непременно оба знали, почему.

***

аврора ровно через четыре дня, как только над миром расцвела суббота, в дверь постучали бесцеремонно, но робко. через щели жалюзи едва пробивался свет. новый и чистый — не трудно узнать первый луч. он ведь столько их уже перепробовал — феликс научил его в их последнюю встречу. хёнджин открыл окно и высунул лицо, чтобы проверить. на вкус как туман. значит сейчас точно рассвет. он зажёгся. стук снова раздался, но уже прямо по сердцу. — открой уже эту поганую дверь! — донёсся рык матери из соседней комнаты. хёнджин кометой долетел до двери и даже не посчитал нужным заглянуть в глазок. лязгнули ключи и скрипнули петли слишком оглушительно для рассвета. на пороге клетчатый феликс. взволнованный и выглаженный, как никогда. на нём была огромных размеров рубашка в коричнево-красную клетку, выстиранная и выглаженная до невозможности. и волосы не стояли дыбом, а были мягко приглажены на лоб. и весь его вид вызывал сразу много вопросов. но хёнджин решил, что задавать их не обязательно. ведь если сейчас они отправятся "туда", вид феликса очень бытро станет прежним. как только открылась дверь, фелиск дёрнулся и на секунду выпучил глазёнки. вдохнул побольше воздуха, чтобы трелью застучать зубами. но хёнджин предотвратил эту роковую ошибку и только поднёс палец к его лицу. произнёс одними губами: — я сейчас выйду. и снова захлопнул дверь. зажмурился. и чуть было не взорвались в его груди тысячи маленьких серпантиновых бомбочек. он ничего не ждал больше, чем этого дня. — кто там? — спросила мать из-под своей бутылки. она даже не удосужилась встать с кровати. — просто почта, — процедил хёнджин в попытках сжать щёки, чтобы не рассмеяться, — я пойду, мам. — куда собрался? вопрос не требующий ответа. на самом деле ей всё равно. хёнджин давно перестал перед ней объясняться. в её голосе осуждение тоже стало быть наигранным. они не метают друг в друга молнии. им всё равно. он обшарил комнату в поисках чего-то не серого. появляться на ключе хотелось под стать его обитателям. но получалось слабо. ничего ярче синей футболки не нашлось. “ну и поганый же цвет..." он понадеялся, что джисон хотя бы распишет её фломастерами. он пошарил в коробке в поисках пачки сигарет, но подумал, что горсти недокурков будет достаточно. он забил ими карманы джинс. повязал на пояс ветровку и проверил жалюзи. они уже светились совсем другим солнцем. и хёнджин снова убедился, что феликс пришёл под самый настоящий рассвет. как будто точно рассчитал. снова лязгнули ключи, и дверь выплюнула его на площадку с невероятной скоростью. феликс сидел на бетонных ступеньках и кирпичным мелком обводил свои пятки. — здравствуй. — я так скучал! и на спине хёнджина сомкнулись крошечные ладошки. сильный удар по грудной клетке чужим сердцем вызвал внутри сотрясение. калитка ржаво скрипнула, и что-то внутри сдвинулось с мёртвого места. ёкнуло. за беспорядочными обрывками слов и выкриков, считалок и песен юлой вертелись вопросы. хотелось узнать обо всём на свете. почему его рубашка так ювелирно выглажена? почему волосы так лежат? почему сегодня? куда они идут? зачем? неужели на улице снова потеплело? скучал ли он так же сильно? феликс находился вокруг него. почему-то повсюду, но слишком неуловимо. и все вопросы отлетали с рикошетом обратно в хёнджина. хотелось просто танцевать, пока мимо неслись дома и мокрый блеск набережной. пока хрустел под подошвами гравий и пока в ушах гремели сваи. всё было не по чём, пока вокруг был феликс. на этот раз они не потерялись по дороге к ключу, ведь минхо расписал им с тошнотворной точностью откуда и куда им нужно идти и какие замечать опознавательные знаки — где-то вокруг дерева повязан красный шнурок, где-то — висит венок из травы, где-то — стоит собачья будка. всё запомнил феликс, выучил наизусть и по дороге как скороговорку повторял указания раз за разом. в руках была карандашная карта — чтобы было проще. спустя долгие палящие минуты они попали, даже с первого раза. а ведь могли обойтись и без карт и скороговорок. с того самого дня, когда они попрощались с ключом, хенджин чувствовал натяжение той самой нити-струны, что тянула его назад. не только мысли и душу, но, казалось, и всё тело целиком. феликс держал его за изуродованное запястье нежно и трепетно. под его ладонью она совсем не болела. почти за руку он довел хенджина до родного белого забора и кустарников неизведанных цветов. и мягко оставил на траве залечивать раны. — полежи пока тут, я сейчас вернусь. можешь поспать, я разбудил тебя рано. извини, позже уже не терпелось ждать, — и он убежал искать хоть одну живую не спящую душу. на удивление на ключе никого не было. только обрывки бумажек растрепались по траве и распластались в тени вместе с хенджином. он скрутил один в трубочку, а другой скатал между пальцев в неровный шарик. закурил окурок из кармана. запахло мерзко — пришлось потушить. было ещё совсем рано, чтобы курить и портить настроение местной природе. по утру тут живут только особые запахи, не похожие ни на что — не стоит тревожить их по чем зря. феликс скоро вернулся взбудораженный и блестящий от пота. от аккуратной прически и выглаженной рубашки не осталось ни следа — только теперь хенджину пришло в голову, что феликс скорее всего ночевал с мамой, и сегодня она собрала его сама. он говорил, что иногда она настаивала на том, чтобы хоть иногда бывать для него "мамой". наверное, в этом раз феликс поддался, чтобы ей было приятно. чтобы она не чувствовала вину. если подумать, а тем более, если сравнить, она всё-таки хорошая мама. теперь он стоял взъерошенный и уставший — он оббежал домик вокруг и не нашел ни души. — может они спят еще? — спросил феликс как будто бы сам себя. — не смеши меня. раньше джисона только высшие силы встают. он-то точно не спит. да и минхо не должен. всё-таки он человек ответственный. и взрослый даже. хотя может и не очень. как думаешь, он старше всех? — хенджин умиротворенно закрыл глаза, солнечный свет давил на веки и опустошал голову. и почему-то хотелось уснуть. язык ворочался всё медленнее и выплёвывал какую-то чушь, — должно быть он всё-таки не старше всех. я вот что думаю... те, кто старше, спят обычно меньше. понимаешь? — не очень... — ...наверное куда-то ушли. или уехали. или улетели может куда-то... на луну там... или ещё куда... и знойный сон захватил его целиком. и кажется, феликс выпустил короткий смешок и лёг рядом. и, кажется, тоже засопел. объятия и крошечные ладошки мягко снились хенджину, оставляя сладкие отпечатки на синей футболке, вертясь маленькими клубочками у самого лба. проснувшись, хенджин не сразу отличил сон от яви, ведь феликс и правда обнимал его во сне. под скрип колес издалека он тяжело разлепил веки, но снова зажмурился, закрыв веки отросшей челекой, когда полуденное солнце ударило ему в прямо в глаза. со стороны поля виднелась большая фигура, которая забавно покачивалась из стороны в сторону. она покачивалась и тяжело скрипела, а голос от нее исходил сдвоенный и расплетался всё больше на два человеческих — громкий и тихий. из-за травы было совсем плохо видно лицо, но по походке хенджин сразу узнал в одном из лиц минхо. чем ближе становилась причудливая фигура, тем отчётливее виднелся ещё и крошечный силуэт джисона. минхо катил его перед собой в двухколесной садовой тележке. джисон выглядел ещё более обгоревшим, чем в их последнюю встречу, но всё равно довольным, как почти всегда. его щеки пылали алым ожогом как никогда раньше. минхо источал хмурость и напряжение. на вид тележка была тяжёлая. — эй вы там! — замахал руками джисон, раскачивая свой двухколесный трон. минхо зашатало из стороны в сторону, и, не в силах держать джисона трясущимися руками, он как только мог мягко спустил тележку на землю. джисон, громкий и тряский, выпрыгнул и побежал что есть мочи навстречу друзьям, хотя коленки подкашивались, а минхо что-то прикрикивал сзади про осторожность. но никто, конечно, не слышал его фраз целиком за звоном возгласов и горячих привествий. — скоро приедут чонин и сынмин! и кстати по-моему приедут вообще все! я попросил чонина привезти кое-кого. а кого — секрет! — он вытянул указательный палец, как бы запрещая любые расспросы, что вот-вот собирались вывалиться из феликса лавиной, — ну и жуткая у тебя футболка, — как бы между прочим сказал джисон, обратившись к хенджину, — отдаёшь на реставрацию сегодня же, верну завтра с утра. отказ не принимаю. — а где это вы были? — спросил хенджин. на него не распространялся затыкающий жест, значит — спрашивать можно. едва ли он беспокоился за свою несчастную футболку — она всё-таки и правда была жуткого синего цвета — всё-то тебе расскажи, — ухмыльнулся минхо и выбросил тележку к капоту пикапа. — считай, прогуливались, — бросил джисон. — ну да, скорее выгуливались. обедать будете? и будто по зову сердца из-за раскалённого добела горизонта послышался звон велосипедного сигнала. а за ним ещё один, и ещё. к ним с ветром и шумом неслось три велосипеда и четыре бушующих подростка. чонин хлипко трясся на крышке багажника, одной рукой вцепившись в куртку сынмина, а другой - прикрывая свою собственную футболку где-то рядом с сердцем. другие два велосипеда безжалостно дребезжали под чаном и чанбином. блеск рам и спиц, белоснежной куртки сынмина и брекетов чонина слепил глаза, и хенджин поморщился от яркого света. чанбин затормозил первым, подняв резкую и колючую тучу песка в жаркий воздух. для пущего драматизма громко-громко свистнул и сам себе засмеялся. поднялись в небо и рассеялись еще две песчаные бури, и вот наконец были собраны в одной тени восемь обгоревших ребят. хенджин изнутри трепыхался, как дребезжали только что рамы велосипедов, как ещё недавно тряслись колеса садовой тележки. внутри всё ходило ходуном от чувства свободы. нить, привязанная к грудной клетке, вдруг ослабла в один миг, и к хенджину пришло мгновенное облегчение. он наконец-то был дома. он так этого хотел. восемь трогательных обрывков одного стихотворения. — девять вообще-то! — перебил чонин тонкую нить мысли хенджина. — ты привез? привез же? ну не томи, бесстыжий! изведешь старому все нервы, терпения моего на тебя нет! — пыхтя и надуваясь от ожидания, возмущался джисон. его холодные белые пальцы перебирали друг друга как клавиши пианино. и наконец чонин засунул руку себе под воротник полосатой футболки. покопошился и ровно через четыре секунды вытащил оттуда... ... котёнка. хенджин не разглядел сразу очертания этого крошечного комка шерсти, но присмотревшись, вдруг улыбнулся так широко, что на глазах выступили слёзы. в тени листвы шерсть котёнка покрывалась темным пятнышком, и бледный котенок напоминал пародию на леопарда. он был как с детского рисунка, будто ты ненастоящий и слишком яркий, ослепляющий. ребята столпились вокруг ладоней чонина. его пальцы легонько колыхались от волнения и трепета. ненадолго ключ совсем замолчал. что-то тихое, медленное и мирное заполнило его. словно всё время мира остановилось и собралось в полоски на спине крошечного котенка. он спал, и все обитатели ключа видели его сны на яву. они плавали вокруг, над головами, мимо ушей и пальцев, заливая траву и небо. всё вокруг переливалось, неспеша и ласково, будто хлопья в молоке. зажав рот ладонью, шепотом, чтобы не спугнуть волны теплой тишины, феликс спросил: — откуда у тебя это чудо? — бабушкина кошка родила котят неделю назад. их было пятеро, но другие четыре делись куда-то, я толком их не видел, — так же шепотом ответил чонин, — бабушка сразу унесла их. но одну я спрятал и оставил себе. — так это девочка! — шепотом воскликнул чанбин. казалось, этот суровый здоровяк вот-вот собирался лопнуть от умиления. как будто с выражением тихого триумфа феликс исподлобья поглядывал на его лоснящуюся улыбку и радостные морщинки под глазами. будто радовался своей внутренней победе. — как её зовут? — прозвучало сквозь шелест ивы и тут же тишину прорвал щелчок фотоаппарата сынмина. — тише ты! — разбудишь! — помолчите... — я не думал, что будет так громко... — закроете вы рты уже или нет! — грозно как только мог прошептал джисон, и семь ртов одновременно сделали усилие, чтобы не засмеяться вслух, — при́дурни! ну спит же! минхо бережно подставил ладони под пальцы чонина, и тот передал спящий комочек в надёжные руки. все точно знали, что у минхо котенок в безопасности, вверить ему маленькую жизнь — самоё надежное решение. его руки точно ее не разбудят. он постелил полотенце на дно садовой тележки и там, в тени пикапа, оставил крошку досыпать. — я назвал её аврора! — похвастался чонин уже почти вслух. освободившимися руками он теперь выуживал со дна карманов шорт десятки своих любимых ирисок и батончиков. рассыпал их по траве и вкладывал в протянутые ладони. — почему аврора? — спросил хёнджин. губы уже склеелись от дешёвой нуги. чонин немного помедлил, кинул конфету в рот и тяжело задвигал слипшимися проволоками на зубах. — аврора это богиня утренней зари. слышал такое? — в ответ на тишину он продолжил, — спрашиваешь почему? ты только глянь на неё! крошечный комок рыжей шерсти лежал в нагретой жестяной тележке и по-настоящему светился. солнце запутывалось в коротких усах и редких белых пятнах. она сияла ослепительно ярко, хоть и была в тени. поэтому резоны для выбора имени стали очевидными. она светилась чуть тускнее, чем самое настоящее солнце. действительно утренняя заря. — надо же... и как ты додумался? — римляне много книжек писали. не читал? — читал, — соврал хенджин. он любил читать, но римляне — ребята скучные, тратить на них силы и время — пустая трата и без того короткой жизни. — врёшь ты всё, — чонин раскрыл его маленькую ложь, а хенджин никуда и не прятал её, будто и так знал, что его рассекретят, — а я читать любил, когда был помладше. ну в смысле ещё младше. у бабушки дома из детских книжек только древнеримские мифы. скукота та ещё, но имена у них красивые, ни дать ни взять. чонин почесал загорелый затылок. аврора сонно потянулась и снова свернулась в пушистый мячик. феликс пальцем обводил её белые полоски. под звук затвора сынмин достал на свет рыжую фотокарточку и сунул в карман своей куртки.

***

летопись

гора объеденных фантиков лежала насыпями вокруг тележки, что уже остывала после полуденного солнца. аврора гуляла по потрепанным сиденьям пикапа, прячась от невыносимой жары. феликс кормил комаров где-то недалеко, чанбин ковырялся в капоте пикапа, делая вид, что понимает, что там к чему. сынмин по своему белоснежному обыкновению спрятался туда, где его видно, и делал снимки негромко и несмело. чонин спал далеко на верхнем этаже дома, откуда ничего и никого не слышно. чан записывал тонким и разборчивым почерком каждое слово, которое надиктовывал ему джисон. свет уходил с ключа вместе с его загаром, и он торопился — хотел успеть как можно больше записать до темноты. пока джисон не забыл свою "самую лучшую историю". он записывал невпопад за сбивчивым рассказом, сбивался, просил повторить, снова записывал, зачеркивал, снова записывал, но уже совсем другие слова. что-то про мародеров и именное ружье их вожака. — я его с собой привез! правда разобрал давно на запчасти. хочешь, я принесу сейчас? — он вскочил на ноги и тут же сел на песок. — не надо, давай потом с этим разберемся. диктуй дальше. — но его нужно описать в обязательном порядке! я сейчас! чан схватил его за руку и посадил на место рядом с собой. — потом опишем, сначала нужно записать историю. диктуй. — да ну тебя!.. ну так вот. и поехал я за ними тогда на своем синем коне. я про пикап, конечно же. сейчас он уже, правда, не синий. но поверь на слово! синее ты не видел даже синяков! джисон перешептывался с чаном где-то у самой воды. стойкий, но тонкий как древко их дружеского знамени, он держал плечами последние нитки ободранной рубашки и ковырял болячки на пальцах. переступая с ноги на ногу, он садился рядом с чаном то на одно, то на другое колено. быстро уставал и садился, поджав ноги к груди, затем к подбородку, потом просто ложился спиной на песок, переворачивался на живот, перекатывался на бок, снова вставал, снова садился на колено. за ним не успеть. феликс много раз пытался зарисовать его в своей тетрадке в какой-нибудь интересной позе, но никогда не мог заставить его усидеть на одном месте хотя бы на пару минут. и сейчас хенджин наблюдал за ним издалека, откуда-то из глубины дома. он был в чьей-то чужой футболке — его на "реставрации". на потрескавшейся кухоньке их было всего двое, не считая паласа и вышивки на стенах. минхо заваривал чайный отвар для ран и ожогов джисона. оказывается, он делал это каждый вечер. а хенджину и в голову не приходило спросить, куда он девается, стоит солнцу зайти за ивовый холмик. всё-таки иногда нужно просто спросить. где-то в глубине души хенджин каждый раз топил в се бе этот отчаянный порыв - задать простой вопрос. топил и корил себя за это. топил и ненавидел страх перед ответом. минхо машинальными движениями вымачивал листья в отваре деревянной шумовкой, переливал в другую посуду и снова вымачивал. хенджин наблюдал и наблюдал за его монотонными молчаливыми шагами, слушал деревянный стук и всплески ещё теплого отвара. на языке хенджина крутился вопрос, назойливо как громкая муха. и минхо точно слышал его в своих мыслях, хоть и не подавал вида. конечно, минхо умеет читать мысли. особенно в ясную погоду. — это помогает ему уснуть, — прозвучало в ответ коротко и понятно. больше не было никакого вопроса. он снова выглянул в окно на чана и джисона за стеклом, и на душе раздвоилась горечь и радость. джисон радовал его. он был силой, хоть и хрупкой, хоть и полупрозрачной, но он был немокрышим. он был искателем сокровищ, блуждающим странником, путешественником по галактикам, звездам и планетам. он ловил стрекоз руками и прятал их в банки, он сражался с пришельцами, он кусал ногти и ковырял ранки, он падал и поднимался, он смеялся и никогда не плакал. он был такой большой маленькой силой. и хенджину было горько думать о нём. о вопросе, что он не задаст никогда. ведь невозможно... нет, нельзя. нельзя допустить мысль, что джисон на самом деле слаб. "как ты себя чувствуешь, джисон?" иногда нужно просто спросить.