о небе, сшитом мохнатыми нитками

«так я сделал ещё одно важное открытие:

его родная планета

всего-то величиной с дом!»

— маленький принц

медовая тишина

— рыба! — да чёрто-с два! в воздух устремилась груда деревянных домино. выжженные точки смешались и перестали нести для игры какой-то смысл. чанбин ударил по рисунку из самодельных кирпичиков на траве, и тот рассыпался в дребезги. — ну ничего! давай ещё сыграем, ты точно выиграешь! — успокаивал его феликс, — я обещаю, хочешь? — да ну тебя... — обиженно скрипнул чанбин, тяжело поднялся с песка и удалился в сторону дома. ключ, наполненный разношерстными голосами и закатным солнцем начинал проявляться в глазах хёнджина всё чётче с каждой секундой. будто собственная комната, внезапно погрязшая в темноту, проявлялась знакомыми очертаниями спустя всего пару минут после щелчка выключателя. он видел на яву то, что и присниться ему не могло. чего он не мог бы себе представить даже после феликсового шалаша на их крыше, даже после его чудно́го рассказа о волшебном месте вдали от города. здесь всё было другим. просторным и широким. эти пространства пугали, но тянули, наматывали, как на катушку, его руки и ноги, волосы и даже ресницы. а небо здесь казалось в сотни, а может и в тысячи раз ближе, чем где угодно. ближе, чем это возможно. оно было везде. куда бы хёнджин не посмотрел, до чего бы не дотронулся — всё здесь было небом. как на его крыше, только ближе и теплее. но не только небо: всё здесь казалось смутно знакомым. хотя хёнджин знал, он был почти уверен, что точно никогда не бывал так далеко. но лёгкие сами собой наполнялись немного душным вечерним воздухом, запахом травы, машинного масла и чьего-то одеколона. казалось, он был тут не лишним. напротив, лёгкий гул воды, шорох ивы, тишина поля, скрип пикапа и даже треск голосов казались хёнджину своими. будто это он трещал, гудел и жужжал. пока минхо срывал сорняки у оградки, где-то в далеке поля. пока джисон тарахтел убиенным мотором. пока сынмин натягивал струны на чью-то разбитую гитару. пока чанбин, втаптывая песок, шел на крыльцо белого домика, чтобы поджечь травинку и, будто задумавшись, следить за струйкой ее дыма. пока чан нырял где-то неподалёку, а вынырнув, тряс головой, разгоняя мошек холодными каплями. пока феликс строил башню из чужого самодельного домино. пока ключ медленно жил, хёнджин не думал ни о чём. и это состояние его мыслей его устраивало. он был спокоен. он был даже рад. они провели в этом месте пару часов и солнце потихоньку садилось. за это непозволительно долгое время джисон успел рассказать им почти всё, что им точно нужно было знать: — раз пришли, значит — не зря. люди это место случайно найти никогдашеньки не смогут, я вам, мальки, это гарантирую. а больше вам знать и не нужно, — джисон навалился на дверную ручку пикапа и с большим трудом отпер ржавую кабину, — вы всё и так видите, как оно есть. а будут вопросы... лучше задавайте их только мне, идёт? мало кто даст столь исчерпывающий ответ, да? еще бы! затем он высунул из под водительского сиденья металлический ящик. от его тяжести так дрожали локти, что белые кончики джисоновых пальцев немножко порозовели. он показал им свою дребезжащую и совсем слегка дурно пахнущую коллекцию всего на свете. там были какие-то платки, смазанные краской и сплавленные гайки — вроде бы талисманы от всего плохого, ржавые карабины, банки с засмоленными намертво гусеницами и пауками — от одного вида внутренности опасно потрушивало, а ещё целый коробок кнопок и скрепок — некоторые из них были неизменной частью его гардероба, он закалывал ими пробоины на своей одежде и менял их каждый день. мусор со дна ящика он с важным видом перемешал, будто каждый экземпляр представлял для него особую важность. свою коллекцию он назвал необъятным словом "сокровища", чем произвел на феликса настоящий фурор. позже хёнджин догадался, что джисон среди местных ребят выделялся своей чудаковатостью именно поэтому. он придавал на первый взгляд слишком большое значение маленьким, ненужным вещам. будто боялся, что без великого предназначения они так и останутся никому ненужным хламом на дне ящика. а ведь если так подумать, он будто бы даже их покровитель. маленький властелин маленьких вещей. вечерело. минхо вернулся в дом, где в его отсутствие хёнджин заметил перемигивание света с одного окна в другое, а в одно мгновение из дымохода сама собой потекла еле заметная струйка. значит — в доме был кто-то ещё. — он живёт здесь со своей мамой. я про минхо. хёнджин подпрыгнул от неожиданности. он сидел в багажнике пикапа, устланом кошлатыми пледами цвета немного побитого каштана. думал, что сидел один. сынмин лежал рядом, закинув ногу на ногу и подперев голову свернутой вдвое белоснежкой курткой. он следил за взглядом хёнджина до самого дома. — вот как... выходит он тут вроде бы как за главного? сынмин выпустил смешок и немного запоздало прикрыл лицо длинными пальцами. — если ты так подумал, значит — так и быть. — почему это смешно? — минхо живёт на ключе, но он им не управляет. он сильный, конечно, но не волшебник. кажется, сынмин не так его понял. но хёнджин не стал объяснять. ему почудилось, что сынмин нарочно сказал так, чтобы продолжать не хотелось. солнце совсем опустилось куда-то в воду, и на ключе стало прохладнее. небо залилось зеленью вечера. почему-то все сгрудились около воды. справа раскинулась ива, сзади — ржавый пикап. к берегу, почти к самой воде стекали подростки из каждого уголка ключа. кто-то с поля, кто-то — с ивы или недр старой машины. джисон захватил разбитую и склеенную гитару — оказалось, она тоже была его. скоро на крыльце домика показался минхо. он вез от самого палисадника какую-то садовую тележку. что-то внутри позвякивало на каждый его шаг. это оказались три графина, стаканы, кружки и блюдца, банка мёда с одной ложкой на всех, миска ягод и зеленых яблок. ребята налетели как пчёлы на мёд, прилипли пальцами с стеклу посуды. чан зажёг керосиновую лампу и поставил на траву в центр. лица смешно подсвечивались снизу тускло-жёлтым, а вокруг огонька в миг образовался хоровод мошек и мотыльков. минхо яростно их отлавливал какое-то время, пока ему не надоело. феликс безо всякого стеснения уминал ягоды, даже щёки трещали. джисон только надкусил яблоко, скривился и отложил в сторону. взамен взял гитару и прошёлся тонкими пальцами по струнам — зазвучало приятно. ночной ключ заполнила музыка без мотива и тихие голоса. почему-то никто не говорил громко. возможно из-за темноты. звучало как шепот, можно было бы спутать с шелестом ивы — она будто болтала вместе с ними, только о чём-то своём. старом и ветхом. хёнджину было тихо. не так, как было тихо до этого, в пустой комнате серого дома. ему было тихо внутри. впервые за долгое время. настолько долгое, что он даже сомневался, что чувствовал до этого момента что-то хотя бы немного похожее. — феликс, — шепнул он в веснушчатое ухо рядом. тот отвернулся от желтого огня лампы и нашёл его глазами. — ты слышишь? тут так тихо... феликс прищурился, будто прислушиваясь. вокруг гудели мошки, трещала лампа, стучала посуда, томно гудели голоса и брынчала гитара. но феликс слушал не снаружи, а где-то внутри. — ты прав, джинни. тут тише. — и он дотронулся до его щеки липкими от мёда пальцами, тепло и осторожно. будто боясь спугнуть, что-то нарушить, сломать. но хёнджину никогда не было так спокойно. он даже подумал, что это и есть счастье. с запахом мёда, вечерней прохлады, тёплой выпечки и липких от сладости пальцев. он улыбнулся. и тоже протянул ладонь к щеке напротив. она была мягкой и тонкой на ощупь, он на секунду помедлил — чтобы не разбить. феликс улыбался глазами, в них плясали мотыльки, горящие керосином. а может быть это были звёзды. небо в этом месте всё-таки и правда повсюду.

***

с рассветом чан и чанбин уехали в неизвестном направлении. наверное, по домам. им на смену утренним трамваем приехал чонин. облитый искрами пота и жаром, он мельтешил между домом и пикапом, помогая накрывать завтрак. довольный и сверкающий. — просыпаемся! живее-живее! после петухов встают только тунеядцы! откуда-то из глубины дома звучал радиоприемник. хёнджин с феликсом лежали в обнимку, замурованные где-то под пледами багажника, пока ключ оживал с рассветом. джисон возился в салоне, минхо ворчал на чонина, тот бегал вприпрыжку с тарелками в руках и очень сильно шумел. сынмин собирал цветы. феликс припухший от сна, но очень бодрый, набросился на чонина, как на старого друга после долгой разлуки. — и я рад тебя видеть, дружище. будете приезжать чаще, вас тут теперь все ждут, не так ли? — так ли, так ли! посмотри как прижились, пришлось им отдать лучшее спальное место. только вот это была разовая акция! так сказать, акт гостеприимства, — возмущался джисон откуда-то из салона пикапа, — только глянь на них! как коты разлеглись тут, ещё и помогать не хотят. даже суни, дуни и дори встают раньше. а кто не работает, тот не ест! чонин расхохотался. хёнджина даже уколола вина куда-то под левое ребро. а может ему просто не нравилась мысль остаться без завтрака. он наспех пожал руку чонина в знак знакомства и вместе с феликсом стал приводить в порядок багажник. из дома вынырнул минхо. свежий и бодрый, будто совсем не спал. со всех сторон его облепили три взрослых кота. "наверное, это и есть суни... сули... дули... как же их там..." он носил их не себе по двору, кажется, даже не замечая. выглядел почти комично в свитере в затяжках от их когтей и со свежей царапиной на кисти, но всё равно в обнимку с этими тремя комьями шерсти. — ну и долго вас ждать? — невозмутимо спросил минхо, прикрикнув с крыльца. капельки испарины загорелись на его лице рассветными лучиками, — так уже солнце сядет назад, пока вы раздуплитесь. на его месте я бы и не вставал даже, нечего на вас светить — больно лица недовольные. хёнджин, прекращай там возиться, мне нужна твоя помощь. пришлось всё бросить и послушно идти к дому. оттуда приятно тянуло чем-то свежеиспечённым. оказалось, минхо замечательный повар. наверное, если бы не он, местные мальчишки давно перешли бы на солнечную энергию вместо настоящей еды. изнутри домик был выкрашен в голубой и выглядел почти таким же облупленным, как и снаружи. светлая кухня явно давала понять, что именно она — самое живое место в этом доме. она будто дышала паром от закипающего чайника и свежего хлеба выпечки. занавески легонько покачивались на едва заметном ветру. на стене, что была частью крошечной гостиной, громко тикали механические часы, на каждый бой скрипя шестернями. ковёр, застилающий белесые половицы, был очевидно связан вручную самой настоящей овчинной пряжей, слегка желтоватой. почти каждый сантиметр стен был увешан вышитыми картинами в рамках. они изображали удивительные пейзажи, напоминающие тот, что за окнами этого дома. слегка присмотревшись, хёнджин обнаружил и вышитый ключ. к его удивлению на нём не оказалось пикапа джисона. — это моей мамы. почти всё, что ты видишь вокруг сделано её руками. голос минхо вернул хёнджина на землю, и тот вспомнил, что должен был чем-то помочь. — прости, я засмотрелся... это невероятно. то, что она умеет. минхо усмехнулся и кивнул на обеденный стол под лестницей на второй этаж. та уходила наверх из самого дальнего угла, ступени даже на вид были скрипучими — светло выкрашенные деревяшки прогибались в самой середине. — других развлечений тут у неё не много... давай на счет два, ладно? раз... два! и они понесли стол через весь дом, передохнули на крыльце и понесли до самого пикапа. сынмин с чонином следом несли стулья. пока все хлопотали над облагораживанием раннего завтрака, хёнджин отдышался и решился спросить: — а она не будет завтракать с нами? — мама? — удивился минхо, разливая чай по стаканам. помахал головой, — она давно позавтракала. это вас до обеда ждать пришлось. — а я этим двоим так и сказал! — подал голос джисон. он наконец вынырнул из салона пикапа и выглядел не совсем так, как прошлым вечером. длинная челка заколота на затылке бельевыми прищепками, беспорядочные пряди падают на глаза и красные щеки. солнечный ожог на щеках и носу обильно смазан кремом. хёнджин мельком заметил красные кольца ожогов на руках и лодыжках. он подумал, что никогда таких раньше не видел. они то и дело вырывались алыми пятнами из-под свободной одежды и тоже были залиты кремом. даже вчерашняя рубашка была заколота по швам другими булавками. рукава закатаны выше локтей. минхо коротко оглядел джисона с ног до головы и от чего-то закатил глаза. сынмин вывалил собранные с палисадника цветы в голубую вазу в самом центре стола. видимо, это было знаком к началу завтрака, потому что все мигом расселись, и тут же ключ загалдел ребяческими голосами и застучал тарелками. ягодные пирожки были поглощены голодными ртами почти мгновенно. хёнджин беспокоился, как бы ребята не начали забирать последние корки из тарелок друг друга, так остервенело накинулись они на еду. не ел только джисон, перед ним даже не было тарелки. он сидел во главе стола и выше всех — многослойный багажник пикапа возвышал его над стульями и табуретками остальных, он даже будто парил над столом. всё недовольно бубнил и беспрестанно цокал языком — минхо, сидя рядом, то и дело на силу укрывал пледом его плечи и руки. феликс решил, что останутся они еще ненадолго. насколько долгим было его ненадолго хёнджин не знал, да и задаваться этим вопросом не было необходимости. будь его воля... хотя нет. будь воля ключа, он бы остался здесь навсегда. тишина опьяняла.

***

хёнджин невзлюбил эту иву с самого первого дня. как только увидел. дерево совсем не пропускало свет, стояло над озером мрачным холмом и шевелило лозами как щупальцами. слишком живое. феликсу ива сразу понравилась. он любил лазать по деревьям, прыгать с них и бить коленки. любил дуть на ранки и клеить на них пластыри, рисовать сетку йодом на коже. а это дерево было особенным, не таким, как все. на нём была тарзанка, а под ним мелкая и даже иногда теплая вода ключа. феликс плёл из лоз косички, вплетал в них ленты, пел выдуманную песню, которая сочинялась на ходу, надкусывал баранки, вплетал и их в зелёную крону. "вокруг почти нет деревьев, — подумал хёнджин, наблюдая за ползающим вверх и вниз по ветвям феликса, — и тем более ив. но почему она здесь? ещё и у самой воды." — а представь, что было бы, не будь её тут? летом же здесь совсем нет тени. — из ниоткуда появился минхо. царапина от когтей заклеена пластырем, а тот разрисован фломастером. хёнджина больше не удивляло умение ребят отвечать на немые вопросы. наверное, только он один в этом мире не обладал этим навыком. — это пока что, — ровно произнес минхо и сел рядом на траву, — ты тоже умеешь, только не знаешь об этом. он выдержал паузу и продолжил: — а ива эта тут старше любых деревьев, какие ты видишь. и тех впереди, что за водой, — указал пальцем на рядок деревьев на противоположном берегу, — и тех, что у самой трамвайной остановки, — он кивнул головой куда-то себе за спину. — и как её сюда занесло? — а тебя как? пришлось задуматься. вопрос тонким хлопковым жгутиком закрутился в пальцах. действительно, как же его сюда занесло? — джисон сказал, в это место нельзя забрести случайно. — выходит...? — минхо потянул за ниточку на рукаве футболки. — выходит, кто-то привел меня сюда? ниточка разорвалась, у минхо в пальцах остался кусочек. — мимо, — отрезал он терпеливо, но быстро, — такое старое место, как ключ, само находит тех, кого вырастит. хоть тебя, хоть иву, ему нет разницы человек ты или дерево. да хоть гусеница. хёнджин ухмыльнулся. пожал плечами и лёг на спину. тёплый песок берега засыпался за ворот. и правда. он чувствовал, что держится за каждый кусочек этого места какой-то тонкой, почти прозрачной нитью. и чем дольше тут находиться, тем крепче прирастает к его недрам. и всё здесь от чего-то знакомо. минхо будто бы объяснил, почему. и вопросов почти не осталось, немых уж точно. минхо всё так же сидел рядом и ковырял футболку. хёнджин дырявил взглядом его спину. с этой стороны он был похож на каменную статую, узорчатую и нагретую солнцем. вдруг статуя ожила и снова заговорила: — ты только вот ещё что запомни, — он остановился — аккуратно вытачивал мысль, — джисон на самом деле никогда не врёт. даже когда про свои сокровища говорит. только правду в его словах нужно откапывать, она всегда в них есть. — его тоже сюда занесло не случайно? — его? случайнее не придумаешь. вдруг минхо улыбнулся. широко, по-кошачьи. взгляд застыл где-то мимо вырваной нитки, что вертелась в его пальцах. наверное, он вспоминал день, когда встретил джисона. хёнджину показалось, будто в мутных глазах промелькнуло солнце, блеск тогда еще ярко-голубого кузова и алая бабочка. "почему вдруг бабочка?" — подумал хёнджин, но тут же решил, что ответа у минхо искать не стоит. в тот момент он не хотел его знать, хотя и был уверен теперь на все сто процентов, что он расслышал его немой вопрос. минхо. мальчик, похожий на статую из белого мрамора. не потому что холодный и даже не из-за того, что иногда молчалив. но и не только лишь потому что просто красивый. на тонкой коже былые трещинки — шрамики от кошачьих когтей, губы сухие, потому что против ветра, на костяшках пунцовые синяки и собственная кровь, потому что против мира. под кроватью книги и битое стекло, как предел и итог его хрупких мечтаний. он принимал всех, но любил мало кого. не любил гораздо больше: к примеру табачный дым, запах крови, снег, бабочек, чужие слёзы, кислую еду и рукопожатия. и не то, чтобы что-то такое когда-либо ему нравилось, но однозначно вызывало улыбку — запах библиотеки и маргарина, сожжённого шалфея и хозяйственного мыла, чистота до скрипа из-под пальцев и звуки чужих голосов, тиканье часов и молчание, звуки шелестящего смеха и треск рогатки, шершавые руки, но не все, а только любимые. он появлялся тихо и так же тихо исчезал, как будто растворялся в воздухе и, паря над ключом, наблюдал за его обитателями. он никогда не начинал разговор, а диалог вёл так, что продолжать его слишком долго не представлялось возможным, хотя и всякая нужда в этом мгновенно исчезала. а ещё иногда он читал мысли, но только в ясную погоду. а иногда его мысли было видно другим, но только когда ему грустно.

***

в полдень жара стала невыносимой. песок больше не грел, а скорее прожигал кожу, как раскалённые угли. солнце сжигало воздух, и даже дышать становилось больно. два блестящих велосипеда принесли издалека чана и чанбина. и те, изнурённые духотой и залитые потом, попадали в холодную воду ключа прямо в одежде. джисон сбросил огромную рубашку и под испуганный вдох минхо как ошпаренный нырнул вслед за ними. феликс кувырком покатился с тарзанки. минхо немного помедлил, но тоже зашёл в воду, не слишком глубоко — он не умел плавать. чонин с сынмином плели венки в тени ивы, до них долетали только холодные брызги и крики джисона: "давайте к нам! вы же там изжаритесь!", но до прохлады им, казалось, не было никакого дела. хёнджин оставил на берегу футболку и зашёл в воду по колени. она холодом обожгла обгоревшую кожу. наверное, даже пар пошел. дальше идти было уже неприятно холодно. в мгновение ока он оказался с головой под водой. феликс держал его за плечи и откуда-то сверху неистово смеялся. прохлада разлилась по всему телу, в миг стало легко. он вынырнул, и смех удвоился. а затем утроился и умножился ещё в несколько раз. посчитай они голоса, что смеялись вместе с ними, вышло бы куда больше восьми. в десять, двадцать, а то и во все сто раз больше. всё, что росло в этом месте рядом с ними, всё, что порхало вокруг, всё, что напивалось прохладной водой ключа, всё, что летало над ним в небе — вместе с ними смеялось всё. жужжащее солнце вбирало в себя каждую капельку, жадно, почти сумасшедше. будто пьянело и всё хуже держало себя в руках. — эй, приди уже в себя! — прикрикнул чонин, глядя в небо. трясущийся над головой кулак выглядел угрожающе. солнцу и в правду не поздоровится, если оно не догадается немедленно ослабеть или хотя бы зайти за облако. как назло вокруг него на десятки километров не было ни одного облака. размокшие и сморщенные от воды восемь ребят теснились под ивой, усевшись вокруг ствола. уставшие и одуревшие от духоты. и только чану такая погода была по душе: он высунул из-под кроны руки и ноги и, кажется, загорал. почти высохшие кудри щекотали нос и он то и дело сдувал их, смешно скрутив губы. — не ругай солнце! — прикрикнул джисон, — вот оно уйдёт и будешь думать: "когда же уже солнышко пригреет?" а оно просто возьмёт и обидится на тебя, чонин! и всем будет плохо, а виноват ты. — да что хоть я? я солнце уважаю, например. а оно меня — нет! вон, все венки под ним завяли. — раздосадованный чонин пнул босой ногой кучку завявших цветов довольно жалкого вида. — это всё потому что ты его обидел. — мне сплясать перед ним танец извинения? — в издёвке скрипнули брекеты. — было бы славно! гляди и за облачко зайдёт, если тебя простит. — что вы раскудахтались, цыплята? — чанбин подал грозный голос откуда-то из-под веток, — возьмитесь за руки и призовите дождь, раз плясать собрались. хоть толк будет. — а может мы просто зайдём в дом? там всяко прохладнее, — попросился сынмин. и почти все безукоризненно с ним согласились. за редким исключением в виде джисона. он неохотно поднялся и с не очень уж довольным видом побрёл вместе со всеми в сторону раскалённого крыльца. второй этаж на вид крошечного домика казался в десятки раз больше изнутри. скрипучие полы устланы коврами, такими же связанными своими руками, как и тот, что хёнджин увидел внизу. крыша сводилась в одну точку, собирая под собой три комнаты — одна принадлежала минхо, другая — его маме, а третья стояла пустой. минхо сказал, что она жилая, просто в ней никто не живёт. комната минхо была не очень просторной и не очень-то светлой. хёнджин невольно сравнил её со своей, но тут же мысленно ударил себя по рукам. из комнаты были совсем не похожи, комната минхо ощущалась как "он". ощущалась "его комнатой". комната хёнджина же не выглядела как воплощение его внутреннего мира. по крайней мере ему хотелось так думать. деревянные стены минхо с верху до низу были заставлены книжными шкафами, даже они источали запах никогда не прекращавшейся готовки. половицы скрежетали под ногами то ли крошками стекла, то ли песком. кровать застелена без единой складки. покрывальную идиллию тут же разрушили: по меньшей мере пять изжарившихся тел улеглись друг на друга и заворочались, устраиваясь поудобнее. солнце оранжевыми бликами-кругами пробивалось сквозь две скрещенные деревянные палки, перерезавшие круглое окно. от него на полу тенью вырисовывался крест, точно как на карте сокровищ. феликс с восторгом рассматривал расшитые цветами белые занавески. хёнджин понял: очередной труд его мамы. они с феликсом уселись на пол. в руку впился осколок чего-то стеклянного — он зашипел —пришлось обтереть о футболку тонкий красный след и постелить под феликса ветровку. — да, пол руками лучше не трогайте, — предупредил чан, но было уже поздно, — осколки в щели между половицами попадают, — он слегка з адел минхо взглядом, — сколько времени не проходит, а вымести с концами всё никак не выходит. кряхтя и скрипя зубами, чонин с сынмином вытащили на второй этаж огромный ящик — радиоприемник на тонких паучьих ногах. сначала в комнату заполз он, а за ним взмокшие ребята. пара осторожных движений и ручки приёмника остановились на единственной волне без перебоев — до смерти надоевшие "хиты восьмидесятых" зашипели на них изо всех своих сил. но даже такому мелодичному шипению все были рады. с минуту комната стояла застывшей, прислушиваясь. распаренные и измученные дети сидели друг на друге, кто на кровати, кто на убийственном полу — джисон с ногами забрался на подоконник, потеснив на нём горшок с геранью — и молча слушали строчки, знакомые всем на слух. в уши снова и снова врезалось "i was made for lovin' you baby you were made for lovin' me" чонин притащил графин с лимонадом из холодильника, и комната выдохнула с великим облегчением. чанбин достал карты — в домино, как оказалось, он больше не играл — и вокруг него на кровати быстро образовалось громко играющее поле битвы. феликс вопил громче всех, то ли от азарта, то ли от щекотки, настигавшей его с двух сторон сразу — было трудно понять, с каких именно. он то ли и правда играл виртуознее всех, то ли ему просто везло по правилу "новичкам везёт". чан без остановки хлопал в ладоши, на каждый его идеальный ход. "кажется, чанбин скоро и к картам решит больше никогда не притрагиваться", — насмешливо промелькнуло в мыслях. — а ты чего не играешь? — донеслось с кровати голосом сынмина. — а я не умею, — честно признался хёнджин. — так это игра почти без правил, — возразил джисон, взорвавшись вдруг где-то у самой стены. "и как он там оказался?" — давай, не дури! — прикрикнул он и рассмеялся стрекочущим смехом, — тут главное — интуиция. играл хёнджин, откровенно говоря, плохо. хотя он изо всех сил старался верить, что это не потому что интуиция его подводит — чёрт бы с ней — ему просто не везло пять раз подряд, ведь против него играли опытные игроки и самый везучий на свете феликс. который может быть просто был гением. откуда-то из под кровати джисон выудил коробку с какими-то тряпками — позже оказалось, что это были старые футболки и свитера минхо, из которых в немного более далёком детстве он скоропостижно вырос. джисон приказал чонину превратить их в лоскуты ткани. сам он плохо управлялся с ножницами, пальцы плохо его слушались в таких кропотливых вещах. только на гитаре он играл на удивление точно и тонко. скоро на каждом было надето по бандане — цветной, узорчатой, с вышивкой, колючей от грубой шерсти ниток. солнце стало уходить, по тонкой полоске набираясь всё глубже и глубже под воду ключа. блики просвечивались сквозь стекло уже ярко-красным, и комната будто бы делалась меньше сама собой. даже сами ребята, не замечая того, притёрлись ближе друг к другу, будто места и правда стало меньше. к вечеру они создали многоликую цепочку из касаний плечами и локтями. она переглядывалась, пересмеивалась, она иногда даже пела и пыхтела от усталости. чан принёс гитару и вручил её владельцу. джисон встал на кровать босыми ногами и после торжественного поклона заиграл в аккомпанемент радио приёмнику. вдруг цепочка затанцевала. сначала слегка кивая головами в ритм музыке, после чуть подпевая её мотиву, и скоро дом и весь ключ наполнился звуками их беспорядочных мелодий. они танцевали огромным клубком спутанных ниток. они запутывались друг в друге, падали и злотали лимонад, поднимались и снова запутывались, но уже пальцами и волосами. они задевали ногами углы кровати и шкафов, углы друг друга. они взрывались громом хохота и топота. сплетались с вышитыми цветами на белых занавесках, с узорами на вязаных ковриках, с небом. "казалось бы, где мы, а где небо?" — в пьянящем вихре из звуков пронёсся вопрос хёнджина. — повсюду! — ответил ему кто-то. и хёнджин сразу всё понял. они повсюду, потому что они — небо. они не скоро устали. почти одновременно свалились с ног, теперь на кровать удалось примоститься и хёнджину. феликс сидел на пдоклннтки, свесив ноги, и малиново улыбался хёнджину оттуда. как пыль после бури тишина выпадата осадком и покрывала всю крошечную комнату минхо. она, кажется, скоро схлопнется. радиоприемник по-прежнему мелодично шипел. в углу лежал минхо, слегка вспотевший, а поперёк него, уложив голову ему на живот, тяжело и очень быстро дышал джисон. минхо осторожно перебирал его взмокшие волосы, закалывая их на затылке. ночь наступила вместе с тишиной. джисон выполз назад во двор, что оказалось для него вполне естественным. он терпеть не мог любую другую крышу над головой, кроме открытого неба. и хёнджин мог его понять, а феликс тем более. но в этот день они уступили ему багажник — это ведь всё-таки лучшее спальное место на всём ключе. следующие несколько дней пронеслись перед глазами сшитыми яркими лоскутами. сменяли друг друга спасительный холод ключа, шелест ивовых лоз, свежая выпечка, карточные игры, струны гитары, жалобный скулёж пикапа в руках джисона, помехи радиоприемника, скрип половиц, запах сигарет и пороха, а после рассвет и снова спасительный холод ключа. прошла последняя неделя весны. прошла целая неделя, проведенная на ключе с его обитателями. феликсу нужно было проведать маму, а хёнджин не стал бы оставаться тут без него. в последний их день перед отъездом без передышки щёлкала затвором камера сынмина и тут же, на месте, росла на деревянном полу кучка из цветных фотокарточек. на старую бичовку нанизались бусины, прищепки прямо из волос джисона, браслеты и по одной, бережно, фотокарточки. они сами собой покрывались смешными надписями, рисунками поверх лиц и рук. чанбин предложил подписать дату. вспоминать её пришлось довольно долго — они знали только, что был конец мая, потому что чан и чанбин отходили на учёбу последний день. хёнджин внимательно рассматривал книжные шкафы минхо. каждая книга стояла в алфавитном порядке по автору и названию, более того — они даже по цвету стояли по определенной системе. стало не по себе, но одновременно дух захватывало. хёнджин любил читать, даже носил с собой книжку в рюкзаке, но каждый раз откладывал на потом. минхо вылез из кучи разрезанных тряпок-бандан и подвёл хёнджина к одному из книжных шкафов. достал первую попавшуюся и всучил хёнджину без единого слова. старая серая обложка едва видной позолотой гласила: "гамлет". — что это? — хёнджин повертел книгу в руках и недоуменно глянул на её хозяина. — это подарок, — прозвучал простой ответ. чонин тут же возмутился откуда-то из-под одеяла и вылез навстречу гамлету. — ты что, сдурел совсем? — засмеялся он и тут же поймал удар подушкой в затылок. — как ты со старшими общаешься! — прикрикнул чан и запустил ещё одну подушку. — ты как такую плешивую пакость собрался дарить? — и правда. совсем потерялся! — полхватил джисон и вырвал у хёнджина книгу, — она-ж на сатану похожа! сынмин, достань фломастеры! открываем кружок изобразительного искусства! сынмин щёлкнул полароидным фотоаппаратом в очередной раз и послушно достал фломастеры. снял неизменную белую куртку и отложил в дальний угол, чтобы не испачкали. скоро обложка гамлета под чутким наблюдением джисона в руках чонина, феликса и сынмина превратилась в нечто удивительное. теперь уже ярко-фиолетового цвета обложка была обклеена светящимися наклейками и вырезанными из футболок фигурами и заляпана клеем. хёнджин подумал, что даже страницы, наверное, ему теперь не расклеить. но это было не самым главным. теперь у него в руках был подарок. он улыбался ему от уха до уха и, кажется, даже благодарил их. наверное, благодарил много-много раз. потому что клейкими ладонями его обхватили со всех сторон и крепко сжали, приклеиваясь намертво. они должны были успеть на вечерний трамвай. ребята вышли их провожать на крыльцо, сонно и кисло от лимонада. — чтобы было ясно, правильно вы идёте или спасать вас нужно, — объяснил чан. — точно запомнили? прямо-прямо-прямо, пока оградка не закончится, а там уже видно тропу будет. поняли? и направо сразу! а там... — тарахтел чонин. учился на ошибках. джисон наспех затолкал в рюкзак феликса какую-то леску или провода. хёнджин не успел разобрать. хранитель сокровищ теперь гордо опирался на плечо минхо с видом исполненного долга. они долго прощались. объятиями, хлопками по плечу и разговорами, которые снова и снова находили продолжение. но всё же солнце почти зашло, давая понять, что пора было выдвигаться. они дошли до оградки, как вдруг: — постойте! — донёсся до них оглушительный крик чонина, — я сейчас! стойте! вот же! едва не успел! он нёсся за ними босыми ногами по колючей траве так быстро, будто вовсе её не чувствовал. то ли так спешил, то ли храбрился. — заберите с собой! вдруг вы не скоро ещё придёте? и он всучил им по аккуратному венку из одуванчиков. феликс подпрыгнул, оперевшись о плечи хёнджина, и обнял чонина так быстро и крепко, что у того затрещало всё, что только в нём было, даже железки брекетов. — спасибо! спасибо-приспасибо! — восклицалось где-то в глубине чониновых объятий, — мы обязательно скоро придём! вы только нас ждите! хёнджин был рад. рад, что "там" у него будут вещи, которые напомнят ему, что он не спал всю эту неделю. что далёкая, жаркая, сказочная земля под названием ключ вовсе не плод его фантазий, вовсе не бред и не сказка. он будет ждать их встречи, и он будет спокоен. так что он обнял их обоих так крепко, как только смог — не особо крепко на самом деле. но оба были рады такому подарку. чонин сверкнул улыбкой в знак благодарности, феликс вцепился в подол его футболки — то ли от неожиданности, то ли от нежности. они простояли так, человеческим тёплым клубком, пару мгновений, а затем, расклеевшись, разошлись в разные стороны. — мы ведь скоро приедем снова, да? феликс семенил за хёнджином вдоль узкой тропинки мимо зарослей гигансткой травы. его перебивали цикады то там, то здесь, так что приходилось повышать голос. — обязательно. нас ведь теперь тут ждут. на самом деле хёнджин вернулся бы не только лишь потому что их ждут. но потому что тонкая, как росистая паутинка, ниточка теперь соединяла его, как провод, как линия электропередачи, с этим местом и с каждым из них по отдельности. и эта ниточка была так прочна, что с каждым их шагом натягивалась всё сильнее, будто струна. "наверное, если мы подпрыгнем прямо сейчас, нас просто притянет обратно к ключу." феликс сзади подпрыгнул что есть мочи, но, оставшись на месте, разочарованно выдохнул. — нам пора домой, джинни. нам обязательно нужно как следует обжить наш шалаш, ты же помнишь? у меня есть ещё одно одеяло! оно ярко-малинового цвета, моего любимого! а ещё я покажу тебе, какой на вкус туман! помнишь, я обещал? — помню. конечно, я помню, ликс. нам и правда пора домой. и он так высоко... как хорошо... как хорошо, что у нас всё-таки есть дом.

***

по ту сторону лужи

пока в ушах всё ещё стучали колёса трамвая, хёнджин видел перед собой клубки разноцветной пряжи. она вилась и обволакивала его с ног до головы, щекотала ноздри и лезла в глаза. хёнджин бежал вприпрыжку, пока в голове звенели колокольчики и брызги прохладного ключа. хотелось танцевать, звеня браслетами, вязать неумелые венки, пить до липких зубов и кислых щёк, прыгать с тарзанкой прямо в ледяную воду, жевать травинки, гадать на ромашках, делать миллион и одну фотокарточку и шить из них гирлянду, ночевать в багажнике старого пикапа, на утро купаться в росе, вечером мимо нот играть песни, которых никто ещё никогда не слышал. хотелось на небо, бегать по облакам, течь по течению ключа прямо к звёздам, ловить стрекоз голыми руками, представлять их далёкими самолётами. после ключа хотелось всего и сразу и даже больше, намного, в разы больше, чем хотелось когда-либо. только думать не хотелось. но ему думалось. чем ближе хёнджин подходил в своему "щетинистому одноглазу", тем ярче перед глазами, будто углём по затёртому холсту, прорисовывалась его настоящая жизнь, осыпалась черными крошками на асфальт и пачкала кеды. эта жизнь была будто бы оторвана от мира. она была совсем другой, но всё же казалась больше похожей на привычную правду. не та, что теперь — нереальная, сказочная, похожая на сон. а та, которой он жил каждую секунду своей жизни до этого. та, которую он так надеялся поскорее пережить. но возвращаться к ней было горько. серый дом заморгал окнами на горизонте, с тротуара стал виднеться злополучный этаж, и хёнджин зашаркал носками кед, замедляя шаг, пока не остановился совсем. он моргнул, зажмурился и с ресниц нечаянно слетел последний цветастый узелок. снова зашуршала ветровка. он сел на бордюр и закурил свои самые нелюбимые сигареты. поморщился с отчаянием — с горечью ментола с языка пропал вкус тыквенного печенья. комната, похожая на клетку, снова лязгнула петлями и проглотила его целиком. сырые стены и полосатое окно гнусаво встретили своего узника. картонная коробка под письменным столом накормила хёнджина ещё одной очередью дурнопахнущих сигарет, а в замен получила горстку окурков со дна карманов. цветастый гамлет лёг на пыльную полку, хотя и выбивался теперь из общей массы одинаковых томов довольно категорически. акцентный лиловый корешок в блестящих наклейках даже с полки придавал комнате странной вычурности. но это серое положение комнаты всё-таки немного спасало. захотелось обрисовать корешки абсолютно всех остальных книг. но хёнджин решил предоставить эту работу знатокам своего рода искусства. он посмотрел на свои руки. испачканные фломастерными штрихами и клеем. с волос тут же слез одуванчиковый венок. теперь, казалось, сам хёнджин выбивался на фоне своей комнаты, а лиловый корешок его удивительным образом дополнял. венок похоронился в картонной коробке из-под обуви на пару с горстью ментоловых окурков. за несколько дней его отсутствия кровать остыла настолько, что лечь в постель оказалось труднее, чем можно было бы представить. даже одеяло было холодным. и пахло оно совсем не так, как "их" одеяла. те, из которых соткан их с феликсом настоящий дом. дом с небом вместо крыши. и звёздами на потолке. "их" неземной дом, ещё совсем новый и необжитый, пах топлёным молоком и дешёвым шоколадом, а ещё малиновыми косточками и свежестью, потому что он хранили под подушками все первые лучи, которые касались крыши. потому что он был соткан "его" руками. комната хёнджина скорее источала вонь, чем имела запах. в ней вечно стояла мутная дымка или что-то похожее на туман. она была голая и будто бы мёртвая. дурманила и забивала голову ментоловой горечью сигарет и осыпалась на голову штукатуркой. а ещё в ней никогда не светило солнце. эта разница была удивительной, но такой же естественной, как всё, что касалось феликса. он был уверен — их новый дом заменит им обоим привычные безжизненные коробки, выкрашенные в серый бетон. только глупцы могут называть их домами. казалось, с тех пор, как феликс подарил хёнджину шалаш в месте, куда тот приходил дышать, прошло несколько жизней. он отдал бы всё на свете, чтобы проживать их заново снова и снова вместо той, что живёт сейчас. но на этом свете у него не так уж и много вещей, какие можно было бы пожертвовать миссие. только картонная коробка, лиловый гамлет и увядающий среди окурков венок из одуванчиков. что бы ни было там, наверху, ему вряд-ли хватило бы таких подношений. с тех пор, как пришёл феликс, всё изменилось. и небо будто бы стало чуточку ближе. и улыбаться уже не так невыносимо. не больно жить день ото дня, не страшно просыпаться, не так обидно узнавать себя в мутном зеркале. и легче вбирать в лёгкие кислород, ведь воздух теперь пахнет малинойвой улыбкой и его руками. а его руки держат небо. ведь ради такого неба стоило бы жить, пусть даже жизнь вовсе не входила в его планы на ближайшее время. он должен уйти зимой. когда кровь стынет в жилах от холода и всё на свете умирает. он должен уйти. иначе не может быть. иначе будет неправильно. ему всегда казалось, что смерть его не коснётся. будто это событие само по себе настолько невообразимое и даже неправдоподобное, что для него точно не может ничего значить. подумать только, человек навсегда засыпает, а его душа покидает тело. но что он чувствует? боль? страх? помнит ли он что-то после смерти? сможет ли он вернуться? попрощаться? или в конце ничего? а вдруг это "ничего" на самом деле намного лучше жизни? он думал об этом с тех самых пор, как пару лет назад чужая жизнь оборвалась на его глазах. с тех пор, как единственная надежда на солнце исчезла посреди зимы. с тех пор, как бордовое пятно растеклось по промёрзглой земле, растопив снег своим мерзким теплом. конец жизни звучал для него как лязганье железа, гул, наполняющий пустую комнату, и глухой удар тела о землю. конец жизни пах алкоголем, а звучал, как дребезжание стекла в деревянной раме. не подумав ни о ком, не спросив, не дав объяснение, его отец закончил свою жизнь. упав, как снег на голову. сорвавшись вниз, как в бездонную пропасть. хёнджин не задавал вопросов "почему?" он вообще никогда не задавал вопросов. только не вслух. молчание родителей в ответ превратилось для него во вполне достаточное объяснение. его собственное молчание стало привычкой. он никогда не говорил с отцом о его жизни. не спрашивал, хотя может и стоило бы спросить. может, спроси он, всё могло быть иначе. но он ничего не сделал и ничем не смог помочь. а может он и не хотел помогать. он не плакал. ни в тот день, ни в ту зиму, никогда и после этого. не потому что он себе не позволял, он просто не мог. та зима, мерзкая, багровая и дребезжащая, забрала с собой всё, что было в нём внутри до этого. выжженное поле, на земле которой больше ничего не выросло. он не плакал. он всё понимал. он видел сырую и холодную жизнь своих родителей. он видел, к чему приводит их безмолвное безумие. он молча всё понимал. его волновал только один вопрос: "стало ли ему легче?" вдруг то, что наступает после смерти — это и есть жизнь? освобождение? исцеление? и эти мысли ютились в тесной картонной коробке несколько лет с тех пор, как зародилась одна из них. и не давали покоя. и не давали спать. назойливо таращились на хёнджина из под пыльной крышки даже в темноте. он думал до самого последнего дня, будто смерть его не коснётся. ведь этого просто-наспросто не может быть... зимой 1994 года он сам коснулся смерти. липкая и омерзительная. сначала тёплая, но чем больше проходит секунд, тем холоднее становится воздух в лёгких. и чаще бьётся сердце. чтобы отстучать за последние секунды все удары, какие могло бы отстукивать до самой старости. нет ничего страшнее зимы. вопрос "почему?" оставался немым до сих пор, и, наверное, останется таким и дальше. а ответа нет. этой зимой хёнджин умер. этой зимой лезвие впервые прошлось по его запястью вдоль, а не поперёк. впервые так далеко зашла рука и мысли. впервые стало больно. впервые так гудела голова от звуков и белых мошек. и никогда до этого чёрные кафельные швы не выглядели так омерзительно, как никогда до этого не был противен воздух. но в лёгких его от чего-то так не хватало. и так хотелось жить. а прямо из мыльного зеркала в тот день впервые на него взглянул мертвец. и не было ничего противнее его безжизненного лица и тёплых дорожек, струйками стекающих по пальцам. и ничего не хотелось развидеть сильнее его мутных испуганных глаз и открытого рта, готового кричать. но они как на зло остались в памяти. впервые он упал в липкую лужу собственной крови и остался в ней навсегда. прилип к полу, остался на кафеле бурым пятном от окурка. до нитки выкуренным. этой зимой он был убит собой впервые. и зима навсегда осталась вязкой грязной лужей в его сердце. оно всё ещё билось. так неправильно. а в память о своей смерти он оставил на себе не больше, чем сотню белых борозд. и с тех пор в зеркале навсегда поселился мертвец. и не осталось в мире ничего живого. его затошнило. от одного воспоминания дрожали пальцы и живот скручивало в жгут. он спрятал руки под одеяло. зима не должна наступить снова. она слишком холодная, чтобы её пережить. следующей зимой он точно не сможет остаться. вдруг перед глазами снова оказался ключ. подумать только, место из сказок, только самое настоящее на всём свете. казалось, даже ощутимее его самого. подумать только. и он подумал о нём так, будто надеялся оказаться там, просто закрыв глаза. на ключе было тихо. неописуемо тихо. все звуки, до каких он только мог дотянуться своим слухом, сливались в его сознании в глубокую и мягкую тишину, всепоглощающий вакуум. будто он был там, на самом верху, где небо не только сверху, над головой, но и под ногами, в ладонях, в глазах напротив. он не слышал такой пронзительной тишины никогда до этого, будто тогда в первые "на самом деле" услышал. нет, тихо было вовсе не снаружи. там воды ключа бились о песчаный берег, там шептались ветви-лозы ивы с высокой травой, там по ночам трещали голоса и сверчки, щёлкала камера и звенела струнами разбитая гитара. "там" вовсе не было тихо. не там, но внутри. там хёнджин был своей собственной тишиной. небесной пустыней, звонким молчанием, спокойствием мыслей. он не думал ни о чём. он не хотел думать, он забыл, как это делать. за долю секунды, едва оказавшись в том месте. тишина, что наполняла его на ключе, была схожа с тишиной, которую он ощущает на крыше его собственной многоэтажки. но она была больше, гуще, теплее. он бы даже не заметил разницу, не будь сейчас он посреди едкого шума, забившего его комнату до самых трещин на потолке. он бы не заметил разницу, не будь она столь оглушающей. до сих пор тишина наполняла его голову и сердце, давала дышать. теперь же шум его мыслей съедал всё на своём пути, оставлял пустоту, зияющую дыру где-то слева между рёбер. шум его мыслей убивал его прямо сейчас. нет, не убивал. он будто заново оживлял уже холодный труп. пустая оболочка без чувств, даже без боли, жалко влекла своё существование. жила лишь за счёт бледного тела, дышащего на автопилоте. снова мертвенно-белое лицо незнакомого человека вглядывалось в собственные мутные глаза по ту сторону зеркала. будто стараясь разглядеть знакомые черты, привести себя в чувства, отрезвить взгляд. но зрачки-стекляшки невидяще упирались в отражение незнакомого силуэта. пока внутри металась буря, холодная и снежная. крупинки льда врезались иглами в щеки и шею. почему-то стало жарко, по спине пробежал холодный пот. будто его сейчас вывернет наизнанку. "неужели снова наступит холод?" — беспомощно пронеслось по черепной коробке, сбивая с ног беспощадный гул. неразборчивый вопль ураганом выбивался из одного лёгкого в другое, забирая с собой, казалось, даже душу. "только не душу" — подумал хёнджин и сдался. шум вытек из глубины его сознания наружу тёплой багровой каплей, затем ещё одной и ещё. шум не стих. но грудь болезненно поднялась, наполнилась чувством тревоги и адреналином. "чувством" — главное слово. большего и не нужно. и ребра, выдохнув, опустились.