Земля круглая - всё вернëтся на круги своя

По-дурному, как раненая, закричала на болоте выпь. Тяжёлая ветка стукнула в ставню. Затих за печкой сверчок. Вскинулась Зарянка, зашлась, прошиблась потом. Потянуло живот, зайчонком затрепыхался под сердцем плод. Села на широкой лавке, оправила на округлившемся животе взмокшую домотканую рубашку, переплела косу. Пальцы немели и дрожали и всё от тревоги. Давно ли беспечно бегала Зарянка по двору отца? Милая, любопытная, младшенькая — любимица всей семьи. Братья́ на руках носили да сладости с ярмарок возили… С печки спустилась бойкая сухая старуха. — Душно тебе, внучка? Терпи. Боязно? Крепи волю-то. Все бабы смиряются, рожают и ждут. Вернутся охотники. Всегда так было! Бабка Догада почти век жила, всех внуков сама поднимала на крыло после смерти сына и его жены. Зарок себе дала не помирать. Давно это было. Когда искренне славили Правь — мир Богов и светлых Предков. Младшие внуки, Берек и Молчан, самые дорогие были. Как неба высь и земная твердь разные. — Бабушка, я в чулан схожу? Посмотрю, не прилетел ли сокол с весточкой от мужа. — Нетути его, я бы почуяла. С Молчаном сокол — высоко летает. Ложись, не время для худых вестей. Догада прошаркала до бочки, поднесла Зарянке ковшик воды. Та жадно напилась. На лавку бабка мудро настелила тулупов, чтобы мягче спалось молодице на сносях. Исхудала Заря совсем, измучилась страхами и ожиданием. А ведь поначалу боялась и немого мужа, и шумного деверя. Догада погладила её по голове. Внученька. Звонкая, красивая, как весенний жаворонок, отданная в уплату давнишней повинности. Зарянка уснула вздрагивая. Снился родной дом. Её пятнадцатая весна. Убежала девка со двора с младшим братцем в догляд, мати не послушалась: больно хотелось на княжеское войско поглазеть, да на светлого князя Богомила посмотреть. Ох, и могуч был княже да красив! Залюбовалась Зорюшка, вышла зачарованная вперёд. Пронзили её со всех сторон острые мужские взгляды как стрелы. — Кто такая смелая? — громогласно вопросил князь, для показу сдвинув брови. Ждан выступил, закрыв собой. — Дочка моя любимая, отец родной. Не гневайся на дитя. — Так ведь не дитя уже, коли на воинов такими очами дивится! А то смотри, подберём ей жениха! — Сделай милость, княже! — Ждан в пояс поклонился, а Зарянка ни жива ни мертва — до дома понеслась под задорный мужской смех. Вот только пара глаз её крепко прихватила, девка про то и не почувствовала. Грех был за Ждановым родом, пусть невольный, но был. Застрелил он нечаянно сокола — как морок на голову нашёл. А когда подбежал к упавшей птице, увидел воина со стрелой в сердце. Издавна служили Финисты в княжеском войске — хоть люди, хоть птицы — оборотни, как ни крути. Повинился Ждан князю, почернел Богомил ликом. Преступление тяжкое, но никто от искупления не отказывался. Порешили тогда замять до поры да распить мировую во время тризны. Только не верилось Ждану, что всё забудется. Так и случилось. Явились на двор незваные гости. Трое мужчин и старуха-сваха, купцом хвастаться да на товар смотреть. Зарянку кликнули, мать на крыльце тонко завыла, да ничего уже не поправить. Сосватали кровиночку за странного молчаливого парня с карими глазами. Она, помертвевшая, даже не пикнула. Свадьбу справили быстро и шумно: гуляли в княжеском тереме, как он и повелел. Богомил сам приданое Зарянке давал — такую нëс ответственность за смерть Финиста на своей земле. Привёз немой муж молодую жену в своё поселение, а ей — чужбина. Зажили тихо. В большом родительском доме — лишь брат-баламут Берек да бабушка Догада. Все остальные давно своими дворами обзавелись. Зарянка по ночам плакала, тосковала. Молчан не трогал — уходил спать на сеновал к брату. Бабка головой качала — виданое ли дело такую волю молодице давать?! Но Зарянка, точно птица в силках замирала, есть-пить не могла, без сил едва ходила. Но при том не ленилась — по хозяйству Догаде помогала, что велит — делала, а об чём бабушка не просит — сама вызывалась. Раз пошла Заряна по воду на реку, склонилась над кипучей да и замерла, решаясь, броситься али нет. Сзади схватили, обняли, прижали к широкой груди, к гулкому сердцу. Молчан проследил, словно беду почувствовал. В глаза девичьи заглянул, а ровно как в душу поцеловал. Без единого слова пообещал, что не обидит и отпустит, коль так не люб. Дрогнула Зарянка от такой глубины и доброты. И тёмно-карие глаза согрели, как гречишный мëд зимой. Ушла по воду смерти искать — вернулась, измяв траву на лугу, со сладко исцелованными губами. Догада лишь выдохнула: вот и хорошо! Зажили молодые в тихой радости, ни перед кем счастьем не хвастаясь. В те поры́ татары стали часто на Русь заглядывать да вести себя по-разбойничьи. Собрал Князь войско и Финистов призвал по древнему договору. Молчан от любимой жены как отламывался — не хотел уходить. Она собой оплетала, ласкала, да и тяжела была уже долгожданным первенцем. Берек старосте предложил оставить молодую семью до родин, не разлучая, но его осекли на полуслове. Видано ли, чтобы мужик за бабью рубаху цеплялся?! Второй месяц пошёл в разлуке с Молчаном. Зарянка ждала, как могла, берегла дар под сердцем. Бабушка её доглядывала, работой тяжёлой не заваливала, успокаивала, как умела— суровый народ пограничный скуп на слова и ласку наружу не кажет. — Вроде соколы, а любовь лебяжья! — ворчала бабка Догада, много повидавшая на веку. Зарянка вскочила засветло. Косы тесьмой прихватила. Растопила печь, посадила туда хлеб и маковый калач, подоила козу, насыпала курам проса да пшена. Догада только с печи сползла — так руками всплеснула. — Уработалась? Теперь приляг. Дальше я сама, внучка. Уснула Зарянка, едва голову до лавки донесла. Догада собрала на стол завтрак без шума, не торопясь. Кашу с маслом распарила в печи до нежности, хлебушек ржаной испечëный прикрыла рушником, чтобы доходил, сварила киселя да варенье поставила. Села смотреть на спящую, подперев сухим кулаком морщинистую щëку. — Хорошая. Такая хорошая. Вот бы судьба была добра, а земля круглая, чтобы о края вам, дети, не оцарапаться. Стукнула дверь в сенцах, зашёл тёмный дымный староста. Посмотрел на молодуху, на бабку за столом, вдохнул жадно запах свежего хлеба. Догада подскочила, подала хлеб да соль, смотрела со слезами, как жевал воин гречневый мякиш, ещё горячий, как отпускал из глаз войну. Зарянка словно вынырнула, очнулась. Увидев старосту, всхлипнула, схватилась за рубашку на груди. — А Молчан? Где мой сокол? Вытер гость обветренные губы, испил ягодного киселя из чашки, промокнул рушником усы. — Ну что ж, пошли! — и поманил из дома за двор на лобное место. Всё поселение там собралось. И женщины, и дети, и старики. Зарянка шла как по ножам босая под всеми взглядами. Боялась подумать о плохом, оступиться ноженькой, держалась за живот, гладила его. Догада её под руку вела да зыркала сычихой на старосту. — Сердца у тебя каменное, Остромир. Неужель по-другому никак?! А если худое с ней случится? — Значит, так тому и быть! А обычай не мне отменять! — староста в три широких шага подошёл к Заре. — Внимательно слушай! Отец твой отца Молчана стрелой положил. Но дело это давнее и быльëм поросло. Прощено, замолено и тобой оплачено. А ныне решится по цене ли плата. Обоим братьям ты понравилась, но уступил Берек Молчану. Любишь ли мужа-оборотня, которого раньше боялась? — Люблю, — выдохнула Зарянка. — А значит, сердце тебе поможет. Смотри в небо, — староста указал перстом вверх, — видишь соколы летают? Вдруг станется, что среди них — твой! Слова не обронила Заря, протянула руку к небу, издав резкий свист. Камнем вниз упал сокол. Догада на старосту чуть орлицей не кинулась, но что уж там… Села птица на нежную руку, впилась острыми когтями. Зарянка не охнула, не вскрикнула, огладила перья, посмотрела в сердитые пристальные глаза. — Хороший Финист, да только не мой это ясный сокол. Лети к своей ладе, а мне моего надо! Староста кивнул с одобрением и свистом спустил всех птиц из неба на изгородь. Пока Догада охала над израненной рукой невестки, Зарянка уже искала взглядом. Живот в камень сжался, упёрлась руками в поясницу, задышала мерно и осторожно. Зароптали сельчане. Остромир и сам уже жалел, что испытание затеял, но отступать поздно было. — Жив? Жив ли? — прошептала Заря. — Гляди сама! Решай! — староста скрипнул зубами. Догада погрозила кулаком. Медленно пошла Зарянка вдоль изгороди. — Говорят, кругла Земля, на ней не разминуться двоим… Говорят, кругла земля, всё на круги своя… возвращается, — а схватка подступала, опоясывала, новая, сильная, тянущая. — Говорят, кругла земля, на ней не разминуться двоим, коли держаться им друг за дружку — судьба… Ребёнок плавно повернулся в животе, ударил, как рыбка хвостом, потекла по ногам тёплая водица. — Ох, бабушка… — только и выдохнула Зарянка и опëрлась на изгородь. Молодые соколы все как один смотрели на молодицу, никто дëрнуться не посмел или переступить нетерпеливо с лапы на лапу. Перетерпев схватку, пошла Заря мелкими шагами, сжимая руку Догады. Около каждой птицы останавливалась, пока у последнего не застыла. — Нет здесь Молчана, люди добрые! — и пошатнулась. Откуда-то из леска отщипнулась-метнулась серая тень, взъерошенный сокол ударился оземь у самых ног Остромира, оборотился в молодца и успел подхватить на руки молодую жену. Она вскрикнула и разрыдалась. — Ну вот и решилось. Никто больше не усомнится ни в любви, ни в верности. Жива душа твоя, Молчан, забирай жонку, веди домой. — Чтоб тя приподняло да стукнуло побольнее! — взвилась-таки бабушка. — Живее баню топите! Воду грейте! — и побежала вперёд, зная, что внучка в самых надëжных руках. Давно это было. Быль или небыль, кто ж подтвердит? Да вот только в те времена знали, что может лишь сердце разглядеть то, чего глазу не дано видеть. А ещё повелось с тех пор возлюбленных мужей на Руси ясными соколами называть, а верных жён — «душа моя».