Не хочется думать об осени

      Ключ легко вошёл в замок — с другой стороны в двери ключа не было, как будто его здесь ждали. В квартире было темно, но Джозеф хорошо знал это место. Он разулся у порога, хотя хозяин квартиры последнее время не утруждал себя тем, чтобы снимать обувь, помедлил, прислушиваясь, и двинулся вглубь квартиры. Тишина была полной, густой и тревожной, как будто это место было не человеческим домом, а логовом дикого зверя. Тяжёлый спёртый воздух только дополнял этот образ в голове Джозефа. Пустые бутылки катались под ногами. Остатки его охоты… А сам он, должно быть, спит.       Или ждёт. Сердце томительно ёкнуло в груди. Воспоминание о сильных руках, выныривающих из темноты и утаскивающих его за собой, было очень свежо. Его согласия никогда не спрашивали, тем более в этих стенах. В логове зверя ты теряешь всякие права. Забудь о декларации ООН, прекрасно пахнущий кусок человеческого мяса. Один на один со зверем у тебя есть только одно неотъемлемое право — утолить любой его голод. Но разве ты против?       Джозеф вздрогнул всем телом, наткнувшись на край обеденного стола в гостиной. Протяжный скрип ножек по паркету огласил квартиру.       — Джозеф.       Голос раздался совсем рядом, по другую сторону стола. В нём не было удивления, это была простая констатация факта.       — Снова крадёшься в темноте.       — Не хотел разбудить. Просто оставлю тебе еды на столе.       — И уйдёшь?       От сквозящей в голосе насмешки стало не по себе.       — Раз уж ты не спишь, давай я включу свет и помогу тебе здесь немного прибраться.       Рука в перчатке кликнула выключателем, но ничего не произошло.       — Странно. Я же менял её в прошлый раз.       — Возможно, она разбилась.       — Как она могла разбиться, Себ? Она же в двух с половиной метрах от пола.       — Мне нравится, как ты говоришь это.       Скрипнули пружины дивана, освобождаясь от веса чужого тела, и тихим вздохом ответил пол, принимая этот вес на себя. Джозеф сглотнул.       — Говорю что? — спросил он, едва проталкивая слова сквозь разом пересохшее горло.       — Вот это своё «Себ», — выдохнули ему под самое ухо, так что в паху тут же болезненно напряглось, а все волоски на теле встали дыбом. — Когда ты в первый раз назвал меня «Себ», я понял, что ты ни слова против не скажешь, если зажать тебя в туалете.       Запах крепких сигарет и крепкого алкоголя. Его не было на работе уже два дня, значит, он пьёт уже два дня. Голос расслабленный, уверенный, и руки шарят по телу Джозефа также расслабленно и уверенно, рывком вытягивают рубашку из-за пояса брюк, чтобы добраться до подрагивающего горячего живота. Пресса кубиками у Джозефа нет, но живот подтянутый и гибкий, сейчас от волнения мышцы под тонким слоем жира как каменные.       — Не дрожи ты так, я же тебя не съем.       Джозефа обнимают сзади, задирают рубашку вместе с жилеткой, шарят ладонями по груди, грубо задевая соски. Всегда сзади. Если попытаться извернуться и поменять положение, руки сожмут до хруста костей, стиснут удавом до невозможности дышать. Потому что можно только так: реализуй своё право стоять носом в стол или убирайся к чёрту. Но куда ты пойдёшь?       — Себ, тебе нужно вернуться на работу.       Тяжёлое дыхание и звяканье пряжки ремня, шорох одежды. Если его и слушают, то краем уха, но он должен продолжать говорить. Это помогает ему самому поверить, что он здесь ради благой цели, ради священных уз дружбы, а не ради этого сладкого и пугающего чувства, когда горячий член напарника проходится между его ягодиц.       — Тобой не довольны, Себ. Они терпят твои выходки только потому, что ты лучший.       — Лучший… — смешок выходит с горьковатым привкусом, пальцы сдавливают чужую тонкую белую шею. — А я лучший, Джозеф?       Бёдра вжимаются в бёдра.       — Твои показатели… лучшие в участке. — Голос становится ломким как у подростка, и Джозефу стыдно за своё волнение, которое он уже не может контролировать.       — Всё ещё? — Пальцы отпускают горло, чтобы без особых церемоний опустится вниз и попытаться проникнуть внутрь.       — Всё ещё, Себ. — Приходится крепко сжать зубы. — Я не справляюсь без тебя. Ты должен вернуться. Есть новые зацепки по делу об ограблении… Ох.       — Ну вот ты и заткнулся. Здесь?       Джозеф стыдливо опускает лицо на сложенные на столе руки — этот секс унизительный и прекрасный. Он молчит, только мелко дрожит бёдрами, и его без слов понимают: пальцы, сложенные кольцом, обхватывают его член, пока пальцы другой руки протискиваются в его задницу. Он кончает в чужую ладонь быстро, за несколько движений, и его собственная сперма как всегда становится для них единственной смазкой.       — Себ, ты слишком большой, — шепчет Джозеф по привычке. — Помедленнее.       Его, конечно, не слышат, тянущая боль превращается в острую и режущую. Надо перетерпеть. Свой оргазм он уже получил, теперь можно только сжать зубы. С каждым движением бёдер Себастьян становится всё дальше от образа его напарника и ближе к опасному и дикому зверю, к которому Джозеф так неосторожно пришёл прямо в логово. Это сакральная жертва, о которой его никто не просил, и которая, возможно, нужна ему самому.       — Пожалуйста, Себ, потише… — стол под его грудью со скрипом ходит из стороны в сторону. — Соседи услышат…       В ответ зубы впиваются ему в плечо. Джозеф закрывает глаза и начинает считать: один, два, три. Он несколько раз сбивается, начинает сначала, и где-то на седьмой сотне, почувствовав как что-то потекло по бёдрам (хоть бы не кровь на этот раз), проваливается в блаженную темноту.