До рассвета

Глава 1. В конце моей семнадцатой зимы мама решила, что у меня депрессия. Я редко выхожу из дома, перечитываю одну и ту же книгу по сто раз, чаще всего зависаю в кровати, мало ем и в свободное время думаю о смерти. Видимо, из-за этого она сделала такой вывод. В любом месте, где можно получить информацию о раке, написано, что депрессия один из его побочных эффектов. На самом деле, это не так. Депрессия - побочный эффект умирания (и рак тоже. Вообще практически всё можно отнести в эту категорию). Но мама решила спросить совета у моего лечащего врача и отвезла меня к Джиму. Он подтвердил опасения матери, сказав, что у меня действительно уже клиническая депрессия, поэтому сказал о необходимости скорректировать лекарства, которые я пью и призвал меня посещать еженедельные заседания группы поддержки. Группа поддержки отличалась тем, что очень часто меняет состав членов, которые переживают разные стадии развития своей онкологии. Почему? Побочный эффект умирания. Посещения группы поддержки угнетали до невозможности. Собрания проходили по средам в подвале каменной епископальной церкви, который чем-то был похож на крест, и мы садились в кружок посередине, как бы у сердца Иисуса. Я обратил на это внимание только потому, что Паша, руководитель группы, каждое чёртовое собрание, напоминал про сердце Иисуса. А вот что происходило в сердце Иисусовом: обычно вшестером или вдесятером мы или входили, или въезжали на инвалидных креслах, пили лимонад, жевали твёрдое печенье и в тысячный раз слушали рассказ Паши о его жизни. У него случился рак яичек и все думали, что он умрёт, но он жив и теперь сидит перед нами в подвале в городе, которое занимает сто тридцать седьмое место в списке лучших городов Америки. Он взрослый, разведённый, подсевший на видеоигры, без друзей, еле как стремящийся получить диплом магистра. Потом мы знакомились: имя, возраст, диагноз, настроение. «Меня зовут Антон.- в очередной раз говорил я.- Шестнадцать. Первичная локализация в щитовидке и старые, но внушительные метастазы в легких. У меня всё хорошо!» Когда все были представлены, Паша спрашивал у нас есть ли что-то рассказать. И тут начинались беседы о борьбе и победе, о том, кто сколько потерял, и результатах сцинтиграфии*. Но стоит отметить, Патрик разрешал разговаривать о смерти. Но у большинства были шансы дожить до совершеннолетия. Единственным утешением в группе поддержки был парень по имени Дима: среднего роста, без волос (он сам так захотел), приятной наружности, общительный молодой человек. Проблема у него была как раз с глазами. У Димы была невероятно редкая форма рака. Один глаз ему удалили в детстве, и он носил толстые очки, в которых его глаза, настоящий и стеклянный, казались неестественно огромными, словно вся голова была фальшивым глазом, а настоящий глаз смотрел на вас. Насколько я понял из его нечастых визитов в группу поддержки, рецидив поставил под угрозу находиться его оставшийся глаз. После нескольких недель посещения группы, я был готов отбиваться чем угодно и как угодно. В ту среду, когда я познакомился с Арсением Поповым, я делал всё, лишь бы остаться дома, пока мы с мамой смотрели «Бумажный дом» по телевизору. — Я отказываюсь посещать группу поддержки — сказал я, смотря маме в глаза. — Один из симптомов депрессии это потеря интереса к любимым вещам, - ответила мама, заботливо поглаживая мою руку. — Ну давай я буду смотреть «Бумажный дом». Это тоже занятие! — Это неактивность. — Ну, ма-ам, ну я тебя прошу. — Антон, ты уже почти взрослый. Ты не маленький ребёнок. Тебе нужно заводить друзей, выходить из дома. — Если ты хочешь, чтобы я ощущал себя взрослым, не отправляй меня туда. Лучше достань мне фальшивое удостоверение, разреши ходить по клубам и принимать гашиш. — Ну, во-первых, гашиш не принимают.. — Вот,- видишь, я даже этого не знаю! Но если бы у меня была фальшивка! — Нет, милый, ты поедешь туда. — А-а-а-а-а —Антон, ты заслуживаешь хорошей жизни! На это я уже возразить не мог. Хотя знал, что посещение группы поддержки как таковой, мне не даст этого, но согласился поехать, если только для меня запишут кусок серии, которую я пропущу. Я соглашаюсь посещать группу и принимать лекарства только ради родителей. Хуже, чем умирать от рака в шестнадцать лет, может быть только одно: иметь ребёнка, который умирает от рака. К заднему двору церкви мы приехали без четырёх минут пять. Я попытался убить время, делая вид, что вожусь с кислородным баллоном. — Помочь? — спросила мама. — О, нет, спасибо — ответил я. Зеленый баллон весит всего несколько фунтов, плюс у меня есть стальная тележка, чтобы возить его за собой. Через канюлю из баллона в меня поступает два литра кислорода в минуту – прозрачная трубка раздваивается сзади у шеи, цепляется за уши и вновь соединяется под ноздрями. Хитрая трубка с баллоном необходима, потому что легкие нифига не справляются со своей задачей. — Я тебя люблю, — крикнула мама, когда я выходил из машины. — Я тебя тоже. Подъезжай к шести, — ответил я ей. — Познакомься с кем-нибудь, — в очередной раз напомнила мама. В лифт я не пошёл: им пользовались те, кому осталось жить несколько дней. Когда развернулся, дабы пойти к лестнице, я ударился в кого-то. Обернувшись, я был в приятном шоке. Это был высокого роста, худой, не хилый, с кудрявыми волосами и челкой, которая была идеально уложена, голубоглазый молодой человек. Мы встретились взглядами, когда он сказал: — Извини. И тут я вспомнил, как я выглядел: старые джинсы, которые раньше не налезали, а теперь свисают в самых неожиданных местах, жёлтая футболка с рок-группой, которую я уже не слушаю, а волосы были пострижены, но расчесывать я их не забочусь. Ну и щёки как у хомяка — побочный эффект стероидов. В общем, я выглядел, как человек нормального сложения с шаром вместо головы. До меня впервые дошёл смысл фразы « встретиться взглядами». Я сел рядом с Димой, за два стула от загадочного незнакомца. Покосившись, я убедился: незнакомец смотрит на меня. Ладноооо, скажу прямо, он был ещё тем красавчиком. Когда на тебя неотрывно смотрит некрасивый парень в лучшем случае это неловко, а в худшем - попытка оскорбить. Но красивый….М-да. Я достал мобильник: без одной минуты пять. Подвал уже начал заполняться людьми от двенадцати до восемнадцати лет. Паша уже начал свою маленькую молитву: «Боже, дай мне душевное равновесие принять то, что я не могу изменить, смелость изменить то, что в моих силах, и мудрость, чтобы отличить одно от другого». Парень по-прежнему смотрел на меня. Я решил, что правильной стратегией будет смотреть в ответ. Пока Паша рассказывал свою историю, я успел оглядеть новенького с ног и до головы, и между нами завязалось соревнование взглядом, типа игр гляделок. Вскоре парень улыбнулся и отвёл свои безумно голубые глаза. Когда он снова посмотрел на меня, я вскинул бровь, как бы намекая, что победа моя. Он пожал плечами. Паша продолжал своё дело. Настало время представиться. — Дима, может, ты начнёшь, я знаю у тебя сейчас трудное время? — Да, — согласился Дмитрий. — Меня зовут Дмитрий Позов, мне семнадцать лет. Судя по всему, у меня через две недели будет операция, после которой я останусь слепым. Я не жалуюсь, другим приходится ещё сложнее, но, понимаете, слепота –— это такое дерьмо… Меня поддерживает моя девушка. И друзья. Арсений вот, например. — Он кивнул на новенького, у которого теперь появилось имя. —Так что вот так,— продолжал Дима, глядя на свои руки, сложенные домиком. — И вы тут ничем не поможете. — Мы рядом, Дима, — сказал Паша. — Пусть Дима услышит нас, ребята. И мы все повторили: –—Мы рядом, Дима. Настала очередь Стаса. Ему двенадцать, и у него лейкемия. У него всегда была лейкемия, но он в порядке (Вообще-то он спустился на лифте). Оксане шестнадцать, и уж на кого стоило заглядываться красавчику, так это на нее. Оксана старожил группы поддержки, у нее длительная ремиссия аппендикулярного рака – оказывается, есть и такой. Она заявила, как заявляла на каждом собрании группы поддержки, что чувствует себя сильной. Мне, с кислородными трубочками в ноздрях, это показалось наглым хвастовством. До новенького говорили ещё несколько человек. Когда до него дошла очередь, он улыбнулся. Голос у него был слегка прокуренный, низкий и сексуальный. —Меня зовут Арсений Попов, — представился он. — Мне семнадцать. Полтора года назад у меня был несерьёзный случай остеосаркомы, а здесь я сегодня по просьбе Димы. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Паша. — О. прекрасно! —Арсений Попов улыбнулся одним уголком рта.- Я в поезде на американских горках, которые едут только вверх, мой друг. Пришла и моя очередь. — Я Антон, мне шестнадцать. Рак щитовидки с матастазами в легких. У меня всё хорошо. Заседание прошло довольно спокойно: кто-то играл, кто-то успел даже поплакать. Но ни я, ни Арсений Попов не сказали ни слова, пока Паша не сказал: — Арсений, возможно, ты хочешь поделиться с нами своими страхами? — Моими страхами? — Да. —Я боюсь забвения, — тут же ответил он. — Как слепой из пословицы, который боялся темноты. — Ну, это ты спешишь! — ответил Дима. — Что-то не так?- спросил Арсений. — Порой я слеп, как крот, к чувствам окружающих. Дима захохотал, но Паша поднял свой взгляд на Попова и сказал: — Арсений, вернёмся к тебе и твоей борьбе. Ты сказал, что боишься забвения? — Да, сказал — ответил он. —Не хочет ли кто, э-э, что-нибудь ответить на это? — растерянно спросил Паша. Я не хожу в нормальную школу уже три года. Мои лучшие друзья – родители и автор, который про моё существование не знает. Я замкнутый, не из тех, кто первый тянет руку. Но на это раз я решил ответить. И поднял ладонь, Паша с нескрываемым удовольствием тут же сказал: —Антон! Паша был уверен, что группа помогает мне раскрываться. Я посмотрел на Арсения Попова, глаза которого были такой синевы, что сквозь неё, казалось, можно что-то видеть. —Придет время, — начал я, — Когда мы умрём. Все. Придёт время, когда не будет людей, помнящих, что кто-то вообще был и даже что-то делал. НЕ останется никого, помнящего об Аристотеле или Клеопатре, не говоря уже о тебе. Все, что мы сделали, построили, написали, придумали и открыли, будет забыто. Все это, — я обвёл рукой собравшихся,– исчезнет без следа. Может, это время придет скоро, а может, до него еще миллионы лет, но даже если мы переживем коллапс Солнца, вечно человечество существовать не может. Было время до того, как живые организмы осознали свое существование, будет время и после нас. А если тебя беспокоит неизбежность забвения, предлагаю тебе игнорировать этот страх, как делают все остальные. Я узнал об этом от вышеупомянутого третьего лучшего друга, Питера ван Хутена, писателя-отшельника, автора «Царского недуга», ставшего для меня второй Библией. Питер ван Хутен единственный а) понимал, что значит умирать, и б) еще не умер. Когда я договорила, наступило долгое молчание. По лицу Арсения расплылась улыбка – не миниатюрным хвостиком губ, как у флиртующего парня, пялившегося на меня, а настоящая, слишком широкая для его лица. –—Черт, — тихо произнес Арсений. — Ну ты, блин, даешь. До конца заседания мы ни сказали друг другу больше ни слова. В конце как было всегда, мы взялись за руки и Паша читал молитву: — Господь наш Иисус Христос, мы, борющиеся с раком, собрались здесь, буквально в сердце твоем. Ты, и только ты один, знаешь нас, как мы знаем себя; проведи же нас к жизни и свету через времена испытаний. Молим тебя о глазах Димы, о крови Стаса, о костях Арсения, о легких Антона. Молим тебя исцелить нас, позволить ощутить твою любовь и твой Божий покой, превосходящие всякое понимание. В наших сердцах мы храним память о тех, кого знали и любили и кто вернулся к тебе в предвечный дом: Марию и Сашу, Дину и Ивана, Абигайль и Анджелину… Список был длинный. В мире очень много покойников. Пока Паша зудел читая имена из листочка, потому что запомнить список такой длины запомнить не возможно, я сидел с закрытыми глазами, пытаясь настроиться на благополучный лад, но мысли о том, что настанет день когда моё имя тоже будет в этом списке и это будет точкой невозврата, наплывали всё чаще и чаще. Когда Паша закончил, мы повторили вместе дурацкую фразу – ПРОЖИТЬ СЕГОДНЯШИНИЙ ДЕНЬ КАК ЛУЧШИЙ ДЕНЬ В ЖИЗНИ, и собрание закончилось. Все начали копошиться, дабы побыстрее собраться, что бы выйти. Пока я накидывал на себя легкую куртку, Арсений Попов успел выйти на улицу. Подойдя к двери, мы снова встретились взглядами. Он, заметив меня, ринулся к входу, чтобы помочь мне выйти. — Оу, спасибо — ответил я, на широкий жест Арсения. Он лишь кивнул в ответ, но уже на улице, у нас завязался разговор: — Как тебя зовут? – неожиданно спросил Арсений. — Антон – ответил я в растерянности. — Нет, полностью. — Ну, Антон Андреевич Шастун. Арсений хотел что-то спросить, однако тут подошёл Дима. — Пожи, пожжи, - попросил он, подняв палец, и повернулся к нему.- Тут ещё хуже, чем ты описывал. —Я тебе говорил — тоска зелёная. —Так чего ты сюда ходишь? —Вроде помогает. Арсений наклонился к нему и спросил, думая, что я не слышу: —Он постоянно ходит?— Диму я не расслышал, но Арсений сказал: — надо думать. Тут же он отступил от Димы на полшага, посмотрел на меня и сказал: —Расскажи Антону, что сказал врач. —Сегодня утром я ездил в клинику и сказал хирургу, что скорее умру, чем соглашусь жить слепым. А он заметил, что это не мне выбирать. Я ответил: да, я понимаю, что судьбу выбираем не мы, я просто говорю, что скорее согласился бы умереть, чем жить слепым, будь у меня выбор, которого, как я понял, у меня нет. А он говорит: хорошая новость в том, что ты не умрешь. А я ему: спасибо, дядя, объяснил, что рак глаз меня не убьет. Ах, какое сказочное везение, что такой гигант мысли, как вы, снизойдет до проведения моей операции. — Победа осталась за ним,— сказал я. — Надо будет тоже заболеть раком глаз, чтобы познакомиться с твоим хирургом. —А-а, валяй. Ладно, мне пора. Серёжа ждет. Буду смотреть только на него, пока еще могу. — Карательные акции завтра?– спросил Арсений. — Да. Дима развернулся и убежал к машине. Арсений Попов повернулся ко мне. —Буквально, — сказал он. —Буквально?— не понял я. —Я думал мы в подвале каменной церкви, а мы буквально в сердце Иисуса. — сказал он. —Кто-то должен ему сказать. Нельзя держать в сердце больных раком детей. — хмыкнул я —Я бы сказал ему, но, боюсь, ОН меня не услышит, я же буквально застрял у него в сердце, — заверил он. Я засмеялся. Он покачал головой, смотря на меня. —Что?— спросил я. —Ничего, - ответил он. —Почему ты так смотришь на меня? Арсений чуть улыбнулся: —Потому что ты симпатичный. Мне нравится смотреть на красивых людей. Некоторое время назад я решил не лишать себя простых радостей бытия. — Последовала короткая пауза, которую преодолел Арсений. — Особенно если учесть, как ты прелестно доказал, что все закончится забвением. Я не то фыркнул, не то вздохнул, не то выдохнул с кашлем: —Я не сипо… — Ты как Рама из «Ампира V». —Никогда не видел.— —Правда? — спросил он. — красивый стриженый парень, пытается попасть в ряды вампиров. Мимо прошла маленькая девочка, Арсений сразу решил перевести тему: —Как дела, Алиса? — спросил он. Девочка обернулась, улыбнулась и ответила: —Привет, Арсений. —«Мемориальные» ребятишки, — объяснил он. «Мемориалом» называлась большая исследовательская клиника. — А ты куда ходишь? — В детскую, — ответил я неожиданно тонким голосом. Он кивнул. Разговор вроде подошел к концу. —Ну что ж,— начал я, наклонила тележку на колесики и пошла. Арсений хромал сзади. —Увидимся в следующий раз? — Обязательно посмотри «Ампир “V» напомнил он. — Ладно, — согласился я. — Посмотрю. — Нет, со мной. У меня дома, — сказал он, — Сейчас. Я остановился. — Я тебя почти не знаю, Арсений Попов. А вдруг ты маньяк с топором? Он кивнул: — Честный ответ, Антон Шастун. Он обогнал меня, расправив плечи и выпрямив спину. Он лишь чуть-чуть припадал на правую ногу, но уверенно и ровно шагал на, как я определил, протезе. Остеосаркома обычно забирает конечность. Затем, если вы ей понравились, она забирает остальное. Я медленно двинулся за ним. Из двора мы вышли на парковку, на приятно свежий весенний воздух и под замечательно резкий дневной свет. Мамы не было на парковке, как обычно. Осмотревшись, я увидел, как Дима прижал к стене высокого темноволосого парня и целовал его. Дима спрашивал: «Всегда?» – и парень отвечал: «Всегда». Неожиданно оказавшись рядом со мной, Арсений вполголоса сказал: — Они свято верят в публичное выражение нежных чувств. — А причем тут «всегда»? — Это их фишка. Они всегда будут любить друг друга и все такое. По моей скромной оценке, за прошлый год они обменялись сообщениями со словом «всегда» четыре миллиона раз. Отъехала еще пара машин, забрав Стаса и Алису. Остались только мы с Арсением – наблюдать за сладкой парочкой, которые шустро продолжали, будто и не у стены культового сооружения. — Представляешь, каково в последний раз ехать в больницу, — тихо сказал я. —В последний раз вести машину… Не глядя на меня, Арсений произнес: — Сбиваешь мне все настроение, Антон Шастун. Я же наблюдаю за молодой страстью в ее многопрелестной неуклюжести! Арсений сунул руку в карман и вытащил, не поверите, пачку сигарет. Открыв пачку, он сунул сигарету в рот. — Ты что серьёзно? — возмущенно спросил я. — Ты думаешь это круто?! О боже мой, ты всё испортил! — Всё испортил? — спросил он в недоумении, поворачиваясь в моё сторону. Однако сигареты была незажженная. — Все – это когда парень, не лишенный ума и привлекательности, по крайней мере на первый взгляд, смотрит на меня, указывает на неверное истолкование буквальности, сравнивает меня с актёрами приглашает посмотреть кино к себе домой, но без гамартии нет человека, и ты, блин, несмотря на то, что у тебя проклятый рак, куришь в обмен на возможность получить другую разновидность рака. О Боже! Позволь тебя заверить: невозможность вздохнуть полной грудью УЖАСНАЯ ШТУКА! Ты меня совершенно разочаровал. — Что такое гамартия? — спросил он, все еще держа сигарету губами. Подбородок у него напрягся. — Фатальный изъян, — объяснил я, отворачиваясь. Меня посетило странное чувство – разочарование пополам с негодованием, затопляющее изнутри. Я даже точно не назову это чувство, скажу лишь, что его было много; мне одновременно хотелось его поцеловать и заменить свои легкие на здоровые, которые дышат. Я стоял на краю тротуара в своих кедах, прикованный к тележке с баллоном кислорода. Когда мама уже подъезжала, я почувствовал, как кто-то схватил меня за руку. Руку я выдернул, но обернулся. — Они не убивают, если их не зажигать, — сказал Арсений, когда мама уже стояла у обочины, — А я в жизни ни одной не зажигал. Это метафора: ты держишь в зубах смертельно опасную дрянь, но не даешь ей возможности выполнить свое смертоносное предназначение. — Метафора? — засомневался я. Мама ждала, не выключая двигатель. — Метафора, — подтвердил Арсений. — Ты выбираешь разговор с использованием метафорического резонанса? — предположил я. — О да, — улыбнулся он широко, искренне и настояще. — Я очень верю в метафоры, Антон Шастун. Я повернулся к машине и постучал по стеклу. Оно опустилось. — Я иду в кино с Арсением Поповым, – сказал я. – Пожалуйста, запиши для меня остальные серии «Бумажного дома». *Сцинтиграфия—процедура диагностики, которая относится к области ядерной медицины. При сцинтиграфии радиоактивные меченые вещества временно накапливаются в организме, что позволяет визуализировать ткани в определенных органах, например, в щитовидной железе.