Larimar

      Слёзы Сана забрали с собой всю соль мёртвого моря.       Тело омеги тряслось на смятой постели от непрерывного плача, что заполнял собой металлические прутья его новой клетки в виде нагнетающих стен с серебристыми узорами имения правителя этих дивных земель и заставлял прислугу волнительно избегать пересечения с новой драгоценностью с алмазными линиями слёз на красивом лице.       — Молодой господин, мы принесли вам поесть.       И именно новой вещью в коллекции приобретённого чувствовал себя прошлый принц Нарбира, которому оставалось только мечтательно поглядывать на свой родной дом без самых родных людей в нём сквозь стёкла распахнутых окон и снова растворяться в понимании, что ему не найти любви в этом мире… теперь замкнутом в одном месте и теперь замкнутом в одном болезненном воспоминании.       — Унесите.       Сан отвернулся от расписной тарелки с аппетитным мясом со стекающим соусом и снова устремил стеклянные раскосые глаза на вид пасмурного неба.       — Но господин приказал…       На ногах всё ещё находились ледяные цепи, что Каир не снял с него.       Он трясущимися пальцами пригладил простынь без малейшего следа Эмре рядом, накрыл своё тело одеялом и прикрыл наливающиеся от усталости веки с опадающей слезой на подушку с разбросанными смолистыми волосами на ней.       — Унесите, потому что я от него и куска не приму, — лишь Эмре понимал тихий, на грани смерти, шёпот, засыпал рядом с ним в колыбели ровного дыхания могущественного зверя и заставлял чувствовать необходимую поддержку после стольких мучений в подвале со снующими незнакомцами и самыми оглушительными ударами. Но сейчас он покинул отведённую исключительно для Сана спальню с мягкой кроватью со спадающими нежными тканями балдахина для того, чтобы провести завтрак вместе с правителем и молча разделить вместе с ним свою горечь по отношению к плачущему омеге.       Один белый тигр не мог найти себе места от беспокойства за состояние этого одинокого принца с разводами сапфировой боли на светлой коже, пока другой осыпался ядовитыми каплями злости на последние слова Сана и на показательное поведение перед ним с ярым «я не позволю самому себе принять от вас что-либо, потому что это будет означать моё падение перед вами».       — Нам также было велено приготовить для вас наряд… — пролепетало на фоне, что омега никак не желал воспринимать своими ушами и старался перекрыть любое постороннее вмешательство в его личное пространство покоя, — этим вечером господин желает отправиться вместе с вами на мероприятие.       — Я отказываюсь, — и пусть он развалится на части от пронизывающего голоса этого сильнейшего бога всех смертных на морских землях с белоснежными берегами, и пусть сам правитель направит эти воды оружием на него… Сан ни за что не подчинится в этот раз, ведь гордость была последней оставшейся ценностью у принца.       В комнату с проникающим дневным светом через прозрачные стёкла вошёл Каир вместе с Ёсаном, потому прислуге пришлось удалиться в ту же минуту.       Сану не надо было поворачивать голову с застывающими и покрывающимися невидимой коркой слезами на поникшем лице, ведь он почувствовал приближение альфы ноющим между рёбер сердцем и по распространяющемуся запаху.       — Я перевёл Минги миллионы, только бы мой дьявол оказался в моей постели и одаривал меня своими истериками, — прогремело голосом Пака в обращении к своему помощнику, но Сан прекрасно лицезрел этот клинок-упрёк на своих стиснутых ладонях и сильнее давился токсином с уст личного чудовища. — Для него стены моего дома намного мучительнее существования в подвале, и находиться со мной ему намного мучительнее участи быть рабом у неизвестно кого.       — Ему было бы лучше не находиться в подвале вовсе, — страх отсутствовал в смелой душе Ёсана, который испытывал только сострадание к этому прекрасному хрупкому созданию в этом одиноком для него мире, — но это ты не приходил за ним, а теперь он платит тебе твоей монетой безразличия.       Каир приподнял бровь в недоумении.       — Я сделал бы то же самое, если бы на мою любовь ответили заточением, — эти слова заставили все омертвевшие чувства Сана воспарить в сторону омеги и немного отмереть от своего положения, потому что очень хотелось взглянуть на такого властвующего над правителем и дерзкого Кана. — Поэтому ты не можешь обвинять его в том, что он не различает разницы между тем местом и этим.       — Он видит разницу, — и после его речей взлетевшие бабочки в лёгких снова замарали крылья чернотой злости на Сана, опустившись вместе с плечами омеги на самое дно. Только у Сана не было никаких сил на то, чтобы прекратить расползаться от нахождения нелюбимого альфы рядом с ним и вырвать из души «разницы нет лишь потому, что там у меня не было никого… и здесь у меня тоже никого».       — Ты слишком жесток с ним.       — Я имею право, — он полностью имеет право на существование Сана подле него, и от очередного понимания этого хотелось только горько рассмеяться в лицо несправедливой судьбы и разодрать собственную молочную кожу до глубоких ран на запястье.       — Мне не заставить тебя думать иначе, но через время ты сломаешь последние крупицы его самообладания и не оставишь от него ничего, — непокорный омега становился покорнее после невыносимых страданий в месте настоящего кошмара на просторах этой реальности, и правителю нужно было заметить увядающие ирисы у чёрных зрачков его прекрасного дьявола.       А он только сильнее надавливал носком туфель.       «Ему называться твоим дьяволом до последнего дня, но даже дьяволам можно сделать невыносимо больно и оторвать их рога своим бездушием», - осталось на полных губах Кана, что не хотел ранить спрятавшегося за слоем одеяла омегу этой промелькнувшей правдой.       — Это наказание за необдуманные слова, а говорить так со мной нельзя, — он сам старался не разбавлять образовавшуюся на мгновение тишину в этой просторной комнате хриплым после скуренных сигарет голосом и прислушивался к мерному дыханию Сана, — даже ему.       «Он уже творит с моим сердцем безумные вещи, заставляя метаться от одного моего мнения к другому сразу после взгляда на его слабый вид».       — Сними с него цепи.       «Я бы снял, но тогда я сниму цепи и со своего сердца».       — Не указывай мне, что делать.       — Тогда зачем ты позвал меня смотреть на него… смотреть на его невыносимые страдания в этом доме и довольствоваться? — тон голоса Ёсана становился громче от обиды за брошенного посреди ледяного моря принца Нарбира, но слёзы лежащего Сана теперь имели оттенок благодарности. — Прости, но я никогда не буду таким.       Омегу не оберегали с момента смерти родителей, отгоняя от него безжалостных людей металлической бронёй.       — Я поеду обратно в офис, но ты обязательно должен явиться на сегодняшнее мероприятие вместе с ним, — Ёсан вышел из спальни с монотонными ругательствами под нос, потому что поведение лучшего друга выводило из непроницаемого никакими обстоятельствами и закалённого образа верного помощника.       «Сейчас на моих венах оковы, только бы они не тянулись к нему после стольких неуважительных слов и не оголяли перед всеми моими подданными разрешение говорить мне такое», - снова произносилось в разлетающихся раздумьях в сознании правителя с глазами мёртвых морей, и он наконец мог ступить к нему на один шаг… на один малейший шаг.       — Ты отказывался от всей еды, что тебе так любезно доставляли в комнату и одновременно слушали все твои капризы, — они остались наедине после нескольких дней нового заточения Сана в этом роскошном доме с простирающимся внутренним садом дивных цветов и наконец могли обменяться молчаливым «делаешь мне невыносимо, но только твоё невыносимо я способен стойко проносить». — Поэтому теперь будешь разделять каждую мою трапезу вместе со мной за огромным кухонным столом прямо на моих коленях.       А у Каира в увитых ультрамариновыми венами ладонях был меч вместе с лязгающими цепями на ногах покинутого всеми омеги, что он решил в следующий миг потянуть ближе к себе.       — И молись небесам на то, чтобы я не вывел тебя голым перед всеми.       Сан не скидывал с головы одеяла, потому что от одного кривого мазка глубоких глаз на несносного господина все внутренности могли вывалиться от смеси мириад чувств между каждой мышцей и могли позволить любви вести слабые конечности прямо в ладони этого покровителя смерти с каплями крови людей подвала на осушившейся коже.       — Оставьте меня умирать от голода, но я никуда не пойду с вами.       Альфа дёрнул на себя цепь, вытаскивая из постели ногу с нежной растёртой местами кожей.       — Ты делаешь только хуже самому себе своим непослушанием, ведь я не остановлюсь на этом уровне моей безжалостности и покажу тебе самую настоящую, — ему надо было замолкнуть прямо сейчас и ни за что не терзать в мелкие осколки душу еле дышащего возле него Сана, но он не умел различать в надрывающемся голосе то самое тонкое «ваша безжалостность уже случилась и заключилась в ваших льдах ко мне после того, как я отчаянно призывал ваше имя в кошмарной клетке».       Люди никогда не жили дальше после такой смертельной боли, что стачивала все силы видом мёртвых тел родителей в морской пелене слёз и могущественными ударами прямо по оголённой спине на бетонном полу подвала с каплями оставленной любви, но Сану удавалось набирать воздух в искалеченные лёгкие с нацарапанными инициалами властелина этих морей и открывать усталые веки навстречу новому дню не на родных землях.       — Вы меня не любите, поэтому не жалеете своей злости на меня, — он думал об этом на протяжении каждой одинокой ночи в стенах публичного дома и минутами ранее на этой разворошённой влажной постели, потому что окрылённой любовью монстр никогда не позволил бы самому драгоценному человеку оказаться в том месте в постоянном страхе новой боли. — Не любите дальше.       И не обрёк бы на мучения на десять дней и на оставшуюся жизнь, которую омеге проводить у ног этого господина с синими безднами заместо глаз.       — А что ты понимаешь о моей любви? — он полосовал силу внутри сердца Сана своим вопросом, и ему самому хотелось замереть под поднимающимися пузырями воздуха в толще воды и никогда не выбираться за пределы величественной стихии. Он сам не знал, в каком проявлении могли плескаться его истинные чувства, и сам не понимал, было ли нарастающее стремление обернуться вокруг Сана укрывающими от всего мира волнами и голодно сгрести в своих сильных руках — той самой любовью.       — Вы не любили и не умеете любить.       Каир заключил основание цепи на собственном запястье, теперь навсегда сковывая себя с Саном.       — Я согласен, — он растянул губы в оскале, но омега даже во тьме видел очертания красивого лица с острыми скулами и синими переливами на дне радужек, — моя любовь тебя только умертвит.       «Но я по сей день живой, — Сан невольно всхлипнул от скользнувшейся между нитями тянущихся нервов мысли и подавил плач накрывающимися ладонями на рот, что столько раз заставляли замолкнуть поломанные крики. — Моё живое тело - лишь показатель того, что вам никогда не посмотреть на меня иначе».       Каир снова потянул его за ногу и стиснул пальцы на лодыжке до рубиновых следов на молочной коже.       — Я не хочу снова слышать от тебя о моём безразличии, — в этом мире не было монстра милосерднее, чем он. Сан дёрнул изо всех сил ногой, чтобы оттолкнуть от себя рельефное тело с виднеющимися мышцами через белоснежную ткань рубашки и не следовать за ним за пределы своей комнаты. Но теперь между ними не существовало никаких дистанций, и цепи лишь мелодичнее лязгали на каждое движение того, кто пытался оторваться от своего уготованного властителя мёртвого моря и от своего альфы. — Я довольно долго терпел твоё неподобающее принцу-омеге поведение и мирился с раздором, что ты селил в моём доме.       Сан промычал в подушку со стиснутыми пальцами и старался зацепиться за любую вещь в пределах собственной досягаемости, только ничего не помогало от неописуемого могущества в ладонях гибрида.       — Я не пойду никуда! — голос раздавался всплесками молний на небосводе от начинающейся истерики, а тело не прекращало воевать вместе с ним в уклонении от неминуемого конца за стенами. — Я никуда не пойду!       — Сан! — крикнул Каир.       — Я буду голоден до того момента, пока мой желудок не прилипнет к стенам моих органов и пока во мне не останется никакой жизни! — он срывал голосовые связки криком и всячески старался прикрыть лицо одеялом, но в следующий миг господин сорвал с него единственное спасение и снова пропал в глубине самых тёмных заманивающих глаз с разводами льющихся слёз по красивому лицу.       «Твои слёзы не имеют надо мной силы».       Нет.       «Твои слёзы имеют надо мной силы».       Сан смотрел на него, смывая волны времени за пределами этого помещения, и снова разразил воцарившуюся тишину тихим плачем-мольбой не раздирать его кожу холодом нижнего этажа огромного дома со снующими безразличными людьми с этими неумолкаемыми перешёптываниями в виде «правитель забрал этого омегу из подвала и привёл нам новую проблему».       — Не надо, — ему страшно даже ступать за пределы своего места, потому что весь мир выставлял перед ним мечи с острыми наконечниками-языками и готовился поразить каждую слабость умоляющего прямо сейчас Сана, — не измывайтесь надо мной, мой господин.       Альфа несвойственно нежно взял его на свои руки и на этом контрасте пригрозил самому себе:       — Не имеешь надо мной силы.       Потому что Сан как раз начинал иметь над ним целую армию серебристых слёз на шёлковой коже с миниатюрными чёрными лунами-родинками и целую армию расцветающих печалью ирисов на изогнутых губах.       — Пожалуйста… там я не смогу.       — Почему ты не сможешь, Сан? — а омеге хотелось распороть по швам сердце от боязни, что озарила заметавшиеся в тревоге зрачки по лицу альфы и желалось найти своё спасение теперь в нём.       — Мне… — там была зона обитания распространяющихся слухов о том, что успел пережить омега в нескольких метрах под землёй в металлических кандалах на постели многих чиновников и каким не отмытым от остатков чужого «завладею самим принцем Нарбира» было его тело. Они могли ступать на территорию увядающего прямо на глазах царства с музыкой плача — в комнату Сана, и выслушивать незначительные капризы на слова хозяина Ашрафа, но сам он не имел никакой силы разносить звучание шагов по полу роскошного дома со скользящими даже по паркету мерзостями о нём. — Мне там нельзя находиться.       Каир вскинул брови.       — Я минутой ранее говорил тебе о том, что ты обязан разделять со мной трапезу.       Сан чувствовал исходящее тепло от ладоней Каира на собственных голых бёдрах и невольно прильнул к нему, но сразу одёрнул податливую плоть.       — Все будут обо мне говорить… потому не берите меня на мероприятие и не позволяйте слышать мне все злые слова о моём разрушенном настоящем и моём разрушенном образе идеального омеги, — голос Сана постепенно приглушался под ломающим ужасом, что плотным слоем покрывал после даже кожу Каира мурашками, — я теперь неидеален.       Он допустил это.       Он допустил эту уничтожающую мысль в разуме самого красивого омеги с глазами опороченного моря и допустил расползающиеся речи другими людьми о продаже принца Нарбира, что изначально не должен был находиться в этом чудовищном месте низа всего человечества и не должен был иметь гравировку «продаётся» на своём имени.       — Никто не посмеет назвать тебя неидеальным.       Он допустил главную ошибку, когда позволил многолетней ненависти ко всему народу другого морского города властвовать над собственной душой и принятыми решениями.       Сан отрицательно помотал головой в разные стороны и даже после пережитого между металлическими прутьями не имел силы над своими слезами.       — Вы сами меня таким считаете.       Ему даже смотреть на альфу было сейчас невыносимо, потому что больше всего на свете он боялся найти подтверждение своим словам в чужом взгляде на замаранного него.       — Вы сами знаете о грязи на моём теле, потому что вы позволили ей случиться.       И на его слова не получалось найти ответа, потому что молить о прощении было поздно.       — Бросьте меня здесь.       «Я не позволю твоим стопам даже коснуться омерзительной земли собственного города и буду нести на руках до конца своей жизни».       — Тебе надо поесть.       Ему было мучительно идти вместе с плачущим на собственном плече нежным телом Сана через раскрывающиеся слугами двери и через изумляющие своим интерьером комнаты, но тому нужно было попробовать нормальную еду после дней голодания.       — Я никогда и никого не уговаривал делать такие вещи, — омега послушно сидел на коленях правителя за огромным столом с расставленными приборами, но лишний раз старался даже не дышать в присутствии людей и не поднимать головы, — но лишь с тобой у меня возникают такие сложности.       — Прогоните.       Ему не надо было умолять Каира снова, потому что после услышанного шёпота на уровне шеи он сразу же приказал всем оставить их наедине.       — Теперь ты поешь? — и тому пришлось раскрыть полные губы в этом страхе принимать мельчайшую крошку и прикрыть налитые мертвенной усталостью веки, только бы избавить себя от вида нанизанного на вилку стейка в ладонях правителя. Эти клетки сотворили над ним самое ужасное, оставили на теле физические отметины сиреневого цвета боли и вывели на подкорке сознания отказываться от любой еды… ведь напоминала всю подаваемую человеческую в металлической посуде и вызывала рвотный рефлекс.       Сан накрыл ладонью рот, чтобы даже не позволить себе выплюнуть кусок.       — Не нравится?       Сан отрицательно помотал головой, но глаза полностью опровергали показательный вид омеги и проливали новые слёзы над тем слоем высохших на щеках.       — Вкусно.       Но обмануть самого себя не получалось, потому что перед ним снова вырисовывались кровавые орнаменты со стекающими каплями прямо на дно маленькой чаши и снова вырисовывались разорванные мышцы людей.       — Настолько, что ты плачешь?       — Да… — он вновь зарылся носом в шею альфы, позволяя себе слабость в сорванном плаче от пронизывающих воспоминаний и от того, что в Gizem у него отобрали наслаждение поедаемой пищей.       Каир отложил в сторону вилку и в невозможной ласковости порывался дотронуться пальцами до лица принца, ведь омрачённая душа пыталась всеми силами заменить своей самой незначительной болью его самую значительную. Ему полностью не стереть боль в памяти Сана, но у него должно получиться вымолить у небес и самому нести на теле всю тяжесть собственного решения заключить Сана в Gizem.       — Попьёшь воды? — он размыл голосом раздумья о том, что никогда не позволит своему разуму снова столкнуть Сана в омут мучения. Но не подозревал, что незначительными словами может полосовать клинком внутренности Сана и заставлять глотать вопли наравне со стойким чувством своего пожизненного статуса для правителя.       Сан в этом изумительном доме товар.       Каир имел право приказывать ему, потому что он куплен им.       У него был выбор? Если «нет» не принималось, если рыдания Сана с просьбами оставить его в комнате заглушались... он всё равно заставил появиться перед всеми людьми в столовой и заставил давиться ненавистной едой, то какой смысл в том, чтобы сейчас противиться каждому решению альфы и показывать свою непокорность?       Сан испил до дна воду в стакане.       — Я не стану сейчас давить на тебя, но завтра мы снова займёмся твоим питанием.       — Как скажете, господин.       Сан отвернул голову в иную сторону от незнания, как ему прервать эти тревожные мысли в присутствии альфы и не думать… просто не думать. Но в следующую минуту он вновь понёс слабое тело омеги в дивную купальню для приготовления к мероприятию этим вечером и разломал весь оставшийся покой в душе Сана намерениями провести время под куполом пара. Он не позволял голым стопам принца Нарбира скользить по выложенному кафелем полу и медленно погрузился вместе с ним в расположенный в центре искусственный водоём… одновременно снимая всю одежду.       У стен стояли медные кувшины, напоминающие красивые древние амфоры и сосуды с густыми маслами для омовения. Сан чувствовал смешавшийся аромат альфы с ароматом ладана в этой распаренной комнате, слушал мелодии падающих капель с разрисованного узорами потолка и держался руками за шею своего господина в попытке не упасть в воду.       — Не умеешь плавать? — расположился на мраморном подводном сиденье, оставляя Сана сидеть на своих коленях, и завёл руку на инкрустированную изгородь с разложенными мыльными средствами.       — Не учился.       — Не убегай от меня… — не собирался с самой первой встречи, но судьба решила иначе. Каир размазывал синими глазами интерес по нежному омеге настолько долго, что на коже Сана появлялись следы неловкости и пальцы начинали дрожать. — Если пожелаешь — потонешь.       — А вы не поймаете? — даже в звучании вопроса Сана он распознал прежнюю натуру, потому покорялся своему желанию разделять наравне с омегой всю влажность воздуха и смотреть на выразительное лицо.       Но «не дам тебе свободу, чтобы никогда не ловить» повисло между ними молчанием, а после поломалось послышавшимся смехом Каира и ответом:       — Разве мне стать тебе преградой? — он опустил руку в нагретую воду с белыми лепестками цветов, после проводя мокрыми линиями по плечу Сана. — Я всё равно исполняю все твои просьбы, даже если изначально не принимаю ни одной.       — Вы вывели меня из комнаты, — всеми силами пытался не прислушиваться к мыслям, что распевали мелодии на прикосновение альфы по своему телу и замирали… стоило почувствовать возбуждение правителя. Они занимались этим очень давно, а после Саном воспользовалось огромное количество людей. Потому он не понимал, почему после всего произошедшего Сана можно желать и почему ему нужно было именно сейчас вспоминать о проведённой ночи с другими, когда он пытался заменять образы образом Каира?       — Но ты не поел.       — И сейчас купаете меня против моей воли.       — Это исключение.       — Мероприятие тоже исключение? — он заломил брови, но этим движением вызвал внутри альфы одно смазанное «что же ты со мной делаешь? Что же ты со мной делаешь, что мне становится невозможно сдерживать порывы повести руками по твоему телу и забрать всю твою душу лишь себе?»       — На мероприятии я собираюсь показать тебя остальным, что думают… что один раз с тобой возвысит положение в моих глазах и заставит уважать весь сброд чиновников.       И оглушительная музыка цепей на запястье правителя вновь возвращала Сана в реальность, что была заключена в металл. Ему не нужно было выдавливать смертельные вопли из горла и не нужно было направлять тусклый взгляд на него, потому что во всём поникшем виде Сана считывался новый слой стали на сердце.       — В конце концов, ты станешь лишь моим.       Он не должен оступиться о любовь.       Но сейчас именно ноги Каира путались в этом сильном-ядовитом чувстве и преклонялись перед принцем Нарбира.       — Им вымаливать прощение перед тобой, — он подвинулся запредельно близко, ведя носом по молочной шее с астеризмами родинок и позволяя аромату ирисов закрасться в каждую внутренность в альфе. Все движения создавали волны в звучании всплеска, но за призмой мыслей они вдвоём не замечали ничего.       — А вам не вымаливать моего прощения? — Сан переместил руки на плечи правителя, продолжая чувствовать витиеватые узоры желания Каира в твердеющем члене и впиваясь ногтями в тело альфы до настоящей боли. Но что она значила, если рядом раскрывалась тёмными листами и вновь черствела боль в душе Сана?       — Я могу больнее, — и с этими словами воткнул острые клыки в Сана, вечностью разрисовывая свою метку на видном месте самого изумительного создания в этом порочном мире. Громкий крик слетел с полных губ омеги, что задрожал всем телом от пронзившего мучения и посмотрел застеленными слезами глазами на правителя.       Он не давал своего согласия.       — Молите меня, — ненависть к Каиру расположилась на одном троне с любовью, но что первым вытеснит бурное чувство из Сана? Он потянулся пальцами к расцветающей ране с оставленными инициалами принадлежности и не позволил тому утянуть себя в голодный поцелуй между ними. — Потому что к своему «больно» я приручился.