Larimar

      Лучше быть тигром в Ашрафе, чем человеком.       Эти слова Сан выкрикивал минуту за минутой надзирателям в клетке, разбиваясь каплями мёртвых морей на холодный пол с руинами своего прошлого.       Он бесконечно проматывал в голове ласковый зов папы перед самым чудовищным звуком выстрела и в неспокойном сне лицезрел перед собой падение простреленных тел, не избавляясь в памяти от смерти родителей. Сану было неизвестно количество времени, что он пытался похоронить не видимые никому живому образы семьи под ледяным кафелем своей темницы, и было слишком мучительно от понимания, что у него не осталось ничего на этом свете.       Сану некуда вернуться, потому что в его доме стены хранили болезненные воспоминания былой радости, которой ему не испытать в этом неменяющемся кошмаре, и в его доме находились совсем другие люди.       Он всё это время душой находился в своей печали, протекающей вечными минутами неверия… неверия в гибель родителей посреди спокойных волн с проблесками лучей солнца, в хладнокровное предательство Юнхо и в жизнь. Сан больше не жил, но с его мёртвым телом в красивой оболочке продолжали разговаривать и продолжали делать вид, словно треснутый осколками мир Сана остался за границами этого города личной боли. Но он у Сана был прямо внутри самой глубокой частью разбитого стекла, и его никак не получалось извлечь.       Все прошлые дни в подвале публичного дома Сан помнил смазано, отображая в своём разуме лишь блуждающие руки по его голому телу в попытках дотронуться до самого принца Нарбира и чувствуя в глотке нарастающий голод. Он порывался выбраться из своей клетки, впивался острыми зубами в конечности надзирателей и царапал лица, поэтому получил наказание от главного господина Минги за непослушание и безумно наблюдал за другими заключёнными с железной посудой на полу.       А после Сана желчью рвало, когда он узнал в поедаемом ими мясе человеческое.       Люди высшего общества этого дивного города спускались в самую грязь с надменными улыбками, рассматривали нагие тела со стальными браслетами на лодыжках и подносили к чужим ртам купленные лакомства, не отличаясь этим от людей в зоопарках Нарбира. И хозяин самого страшного места во всём острове вплетал жестокость в металлические прутья, позволяя деньгам управлять над жизнями узников.       Он открывал клетку при шелесте бумажных купюр, открывал морозильную камеру с порезанными кусками мяса и открывал новые раны на сердце Сана, потому что ему приходилось носить на своих хрупких плечах омерзительные прикосновения незнакомцев с пошлыми высказываниями во время грязного секса и впадать в состояние неведения после вколотой дозы афродизиака для омег.       Тело Сана прекратило поддаваться возбуждению.       Чхве представлял со слезами на глазах острые черты лица Каира в единственную ночь перед самыми страшными событиями несправедливой судьбы, проводил тонкими пальцами с выдернутой ногтевой пластиной на одном по чужим рукам, только бы отыскать чёрные полосы на коже и не мог не срывать голос. Но не потому что ему больно от каждого проникновения налитым членом внутрь его плоти, а потому что «вы не появляетесь передо мной и определённо ведаете о моём заточении».       А после «вы заставили меня поверить в тот день, что мы с вами связаны с самого рождения и вы заставили меня усомниться в моей любви к вам. И я не зря прекратил в неё верить, потому что вашего силуэта всё ещё нет рядом со мной и вы меня никогда не спасёте от этого места настоящих дьяволов».       Сан не считал, сколько дней он был заточён в этом городе.       Но он считал, сколько дней Каир не приходил за ним.       Десять дней горя Сана, на которое его обрекли.       Лучше бы ему не знать того, что любимый альфа с самого начала прекрасно знал о намерениях советника Чона убить семью Сана и лично вручил в его руки кровавое оружие с драгоценными камнями Нарбира.       Сан рассматривал остальных узников долгими мгновениями, пропадая стеклянными глазами по голым телам со следами увечий и по таблицам с надписями. Они гласили о социальном статусе, национальности и цене за обладание человеком, на которого никогда не должны накладывать эту самую цену с лязгающим металлом кандалов и железными оградами. Но моральные устои выходили за пределы этого здания и господствовали в других местах.       На таблице Сана было выведено «сын павших врагов-правителей Нарбира», и лицо молодого наследника вдавливали в надпись с солёными реками его слёз после последней попытки разломать клетку.       — Этот вам очень понравится, — сквозь затянутое веществами сознание послышались слова Минги наравне с голосом прибывшего господина из влиятельного круга Ашрафа. Сан обратил мутные глаза на старого альфу, приподнимаясь на локтях на холодном полу и на четвереньках приползая к прутьям.       Ему показали сильными ударами по изуродованной спине кнутом его новое место в этом мире.       И что нужно делать для того, чтобы остаться живым на этой территории.       — Очень красивый, — рука со сморщенной от старости кожей гладила Сана по плечам через клетку, а у омеги омерзение к самому себе забивалось увядающими ирисами в лёгких.       И жизнь явно нужна была не ему.       А тому, кто своим безразличием убивал без ножа.       — Он сын самого господина Дениза, потому на его тело огромное количество желающих, — Минги посмотрел на стремительно выделяющуюся смазку из Сана и засунул руки в карманы брюк в попытках зацепиться пальцами за блистер со стимулирующими веществами, — за ним выстраивается очередь, но сегодня мы предоставляем вам уникальный шанс увидеть его до открытия дверей нашего публичного дома.       Руки альфы потянулись ниже плеч, и он зачарованно опустился перед Саном на колени.       На колени рядом с ним теперь опускались только так, но в родном городе ни один альфа не смел прикоснуться к нему своими руками и осквернить его безгрешное имя похотью.       — Ниже не спускаться, — следом проговорил Минги, видя поползновения проворных пальцев к стройным ногам юного принца, — иначе придётся платить и забрать к себе.       Альфа переместил ладонь, приглаживая мягкие волосы Чхве.       — А господин Каир уже был с ним? — сердце замерло вместе с этим вопросом и молило хозяина не говорить ничего об их связи в ту злосчастную ночь, но отчаянные молитвы не были услышаны небесными силами.       И ему пришлось пасть к самому дну с собственным якорем из любви, как только прозвучало:       — Был, — он рассказал о нём Минги. Сан не мог отделаться от этой мысли, что разрезала его душу своим тонким лезвием невидимой боли и не позволяла думать ни о чём другом.       «Я полностью убеждён в том, что вам на меня безразлично».       Сан стёр тыльной стороной ладони покатившуюся жгучую слезу по бледной щеке, что продолжала хранить на себе поцелуй Каира.       — На сколько можно забрать? — после полученного ответа сразу же пролепетал тот, порываясь достать из кармана денежные купюры.       — Зависит от суммы, которую вы готовы заплатить за него, — и было бы прекрасно, если бы он забрал Сана навсегда.

* * *

      В районе локтя вновь образовалось кровавое море, и одиннадцатилетний альфа осторожно зажал вены пальцами.       Пак Сонхва смотрел на золотистые пески пустынь за пределами лаборатории, сквозь застланный взор наблюдал за красотой восточных земель и ожидал смерти в самом страшном месте в этом мире. Её силуэт не показывался посреди поющих барханов, не сверкал обшитой драгоценностями парчой и не приходил миражами к испытуемому ребёнку. Она всё дальше уходила от него, распевала собственную песню о времени и позволяла творить с его телом, что очернённым душам угодно.       Сонхва не умирал. С каждым вколотым препаратом показатели организма не падали, а введённые вещества мутировали. Он с лёгкостью мог пересекать огромные расстояния без усталости, нести на себе непомерные тяжести и расправляться со своими жертвами острыми клыками. Его физических изменений невозможно было не заметить: зрачки в синих глазах стали вертикальными, кожа покрывалась чёрными полосами и зубы становились острее.       Сонхва не смотрел в зеркала, сбегал от собственного отражения и взвывал к чудовищам не создавать из него подобное им.       «Я не вынесу своего вида, если вновь посмотрю на себя на следующий день, — шептал он ночью в потолок заблокированной камеры своему одиночеству, представляя на себе незримые поглаживания несуществующих родителей по уставшему телу, — когда я смотрю на себя… я понимаю, насколько меняюсь и не рассыпаюсь пеплом по волнам красивейшего города».       Альфа отчаянно хватался за каждое воспоминание в своём сознании, не позволяя дьявольскому гневу взять власть над ним и поддаться препаратам. Он не желал превращаться в неуправляемого зверя, не различающего ничего рядом с собой, и потому всегда предавался моментам радостных игр с остальными умершими детьми в пределах лаборатории, проводил длинными пальцами по невидимым лицам и размывал эту мнимость перед уставшими глазами. А после молвил о своём состоянии непонятному облику в разуме, рассказывал о своих днях в лаборатории и ждал ответа.       И всегда тишина.       Сонхва стирал слёзы с щёк, крича ему: «Почему ты не говоришь? Почему оставляешь меня одного? Ты не можешь смотреть на меня?», прятался в углу маленькой комнаты, скрывая лицо за руками. Он не выносил одиночества, не справлялся с самим собой.       Белая одежда колыхалась ветром, проникающим в комнату.       — Объект 7М, прошу вас последовать в первый зал, — к Сонхва подошёл один из лаборантов.       Он кивнул омеге, затем поместил руку на штатив для капельницы и, захватив его, прошёл вперёд. Лаборант не обращал на него своего внимания, заполняя информацию о состоянии Сонхва в планшет и всячески стараясь избежать контакта с подопытным. С выжившим после стольких экспериментов ребёнком никто не разговаривал, не отвечал на его вопросы о жизни за пределами этого здания и ограничивался дежурными фразами. Потому Пак стискивал челюсть, раздирал кожу острыми ногтями и терпел. Молчал. Ему не было позволено молить о возвращении в родной город, просить остановиться от чрезмерно высокой дозировки и выть от боли всем созвездиям. Он ковырял своё сердце изнутри, твердя собственное наименование в лаборатории каждую секунду нахождения, разъедал лёгкие ядовитым запахом и ожидал появления могущественной царицы мёртвых у его ног. Сонхва травил себя сильнее препаратов.       Они зашли в кабинет. Тусклый свет лампы изредка мигал, по кафельным плитам бегали мелкие тараканы, разбредаясь в разные стороны от движения людей в помещении. В самом центре находился железный стол с кожаными ремнями, на его ледяную поверхность погрузился Сонхва. Он не желал видеть приготовления очередного раствора для внедрения внутривенно и мысленно отсчитывал секунды до боли в руке. Предплечья были покрыты голубоватыми синяками, больше схожими с трупными пятнами, вены были едва заметны. Сотрудник крепко завязал ремни на конечностях альфы, склонился над его локтевым суставом и, надавливая с силой на кожу, попытался найти наиболее подходящую область для введения иглы. Сонхва уставился в собственное отражение на потолке, замыленным взором разглядывая синий окрас радужки, и шептал дьяволам вокруг него прекратить находиться возле. Чёрные силуэты исполняли грациозные танцы в сапфировом огне, взмывали к самому верху и тянулись руками к альфе, разнося по комнате зов смерти. Они трубили в горны, распевали о её величии и передавали сказ в самые уста альфы, моля стать её обличием на этих землях. Он дёргал ногами в конвульсиях, стучал кулаками о стол и порывался разорвать ремни от дикой боли, распространившейся по всему телу.       «Контролируй себя!» — кричал он этому отражению, не давая чудовищам утянуть его вместе с препаратом ко дну морей его души, и рычал, не в силах справиться с собой.       — 7М, сопротивляйтесь своему гневу, — у Сонхва закатывались глаза, пространство ходило ходуном, и липкие руки дьяволов скользили по шее. Он не слышал того, что говорил омега возле, не различал его криков и просьбы прийти остальным сотрудникам. Кожаные ремни рвались, никто из персонала не мог удержать альфу на месте, и несколько из них оказалось повалено на пол.       Сонхва вцепился пальцами в шею лаборанта мёртвой хваткой. Он царапал тонкую кожу длинными ногтями, сильнее вдавливая их в артерию. Омега под ним отчаянно бился за сохранение своей жизни, но Пак сжимал его с неконтролируемой силой. А затем одним резким движением двух рук разорвал его, откидывая голову к остальным учёным. Кровь осталась рубинами на белой одежде, стекала горячими каплями по кистям пробудившегося чудовища к убитому человеку. Его стеклянные глаза смотрели прямо в душу ребёнка, и только это заставило его остановиться.       Сонхва медленно сполз вниз.       Он, тяжело дыша, подполз к лаборанту, разнося хлюпанье по всему помещению от соприкосновения ладоней с лужей крови, и поместил красные руки на его бездыханное тело.       — П-простите, — произнёс Сонхва, задыхаясь, — п-простите, пожалуйста. Я не хотел. Я… я… — шмыгнул носом, заглатывая сопли, и опустил голову на грудь мертвеца, — это вышло не специально. Я не хотел убивать! — настолько громко и отчаянно, что в сознании проскользнуло воспоминание о самом первом эксперименте над ним.       — Уведите его. Сообщите господину Азизу о положительных результатах.       «Его гибель была положительным результатом?» — Сонхва позволил сотрудникам лаборатории взять его за руки и отвести к камере, не отрывая взгляда от мёртвых глаз омеги.       Через несколько месяцев главе Ашрафа сообщили об успешной разработке величайшего научного открытия всего мира. Информацию об этом не рассекречивали и удерживали в морском городе, но по всем улицам распространилась весть сотворения невероятного создания из союза человека и белого тигра. Господин наградил работников огромными денежными выплатами и самолично лицезрел несокрушимого человека, подобного божеству. Он просил продолжать работать над совершенствованием сильнейшего гибрида, сооружать из него непобедимого дьявола этих земель. И в Пак Сонхва вводили всё больше препаратов, несмотря на анафилактический шок от лекарств, без анестетиков разрезали кожу и подвергали воздействиям симуляторов. Внутренние цепи рвались от бушующего по всему организму вещества, давящего на нервную систему.       Сонхва терял себя.       Всё переменилось, когда учёные приняли решение на неопределённое время запереть его внутри водяной капсулы. Пак больше не мог контролировать ярость, не смотрел на того, кто перед ним и убивал бесчисленное количество людей, не разбирая стеклянных глаз перед собственными цвета индиго. Он прогрызал горло сотрудникам лаборатории, разбивал инструменты и выбивал железные двери, пытаясь выбраться. Его стали удерживать на седативных препаратах, погружали в долгие сновидения и вытаскивали только в целях исследовать воздействие мутаций.       — Одиннадцатое января, две тысячи семьсот первый год, — твёрдо произнёс главный учёный — господин Пак Джиу, записывая информацию в диктофон, — объект 7М заключён в капсулу под строгим надзором. Было решено усилить её стены прочным материалом и увеличить дозу во избежание ещё больших потерь сотрудников лаборатории Ашрафа.       Глава города кивнул его словам.       — Продолжать наблюдение.       Глава заворожённо смотрел на испытуемого. Он поднёс руку, облачённую в латексную перчатку, и неотрывно следил за человеком, помещённым внутрь большого сооружения, наполненного водой. Вокруг было темно, одни лишь неоны, вторящие адулярам, освещали капсулу в центре лабораторной камеры и плавно двигались голубоватым свечением по оголённому телу альфы. Несколько чёрных проводов были проведены к его голове, отслеживали его состояние и всячески блокировали проявления изменений, способствующим выбросу большого количества биологически активных веществ. Пак Сонхва неотрывно глядел на правителя Ашрафа, проводя взглядом по его устрашающим чертам лица и вбивая себе в память образ того, кто вознёс до него силу всех дьяволов и боль всех морей. И шептал разбитыми устами — как только он выберется из лаборатории, смерть прибудет ко всем в райском городе в виде белого тигра.       Они сотворили чудовище.       Альфа распахнул синие глаза, проваливаясь в реальность после увиденного сна. Он начал двигать ладонями по смятым простыням с остатками болезненных воспоминаний прошлого, нервно оглядываться по разные стороны тёмной комнаты и искать единственное спасение от ночных кошмаров.       Эмре переместил лапу с лодыжки Каира и без лишних слов потянулся к жилистым пальцам.       — А ты снова решил уснуть рядом со мной? — хриплый голос Каира прорезал тишину просторного помещения. Он зарылся ладонями в мягкую шерсть любимого создания во всём этом мире, находя собственное спокойствие именно в этом действии и в этом позволении зверем гладить его.       Эмре прорычал нечто на своём, но правитель понял.       — Я не запрещаю тебе делать так, но ты порой придавливаешь меня, — тревога после увиденного в глубинах своего сознания немного отступала от накалённых нервов, и альфа позволил себе потянуть губы в слабой улыбке.       Эмре слегка укусил лодыжку Каира в знак отрицания его речей.       — Не лги мне, — усмехнулся после недовольного выражения тигра с бушующим недовольством в сторону своего покровителя, — мне не надо даже вспоминать о том, когда это было. Ты неделю назад полностью лёг на меня, и мне пришлось выбираться из-под тебя, только бы вдохнуть совсем немного воздуха.       Белый тигр был одним, кто властен над Каиром.       Сан верно думал, что лишь с ним альфе хорошо.       — Я попрошу тебя в следующий раз спать на своих подушках, потому что я на твою территорию не лезу.       Пак решил подняться с постели. Ему нужно было узнать у Ёсана ответы на волнующие вопросы касательно нового проекта в городе, потому он встал с зажжённой сигарой у окна и набрал своему верному помощнику.       — Я увольняюсь, — озлобленно прошипел Кан в телефон, что тому не нужно было представлять его действия в этот момент. Ёсан потирал веки для того, чтобы сфокусировать взгляд после оборвавшегося сна и увидеть точное время.       — Мне не спится.       — Это уже не в моей компетенции, — омега промычал в подушку от того, что зла не хватало на своего работодателя и единственного друга детства.       — Что по проекту?       — Я отвечу утром, — упрямство Ёсана за несколько лет работы с альфой перенималось от него же. И он имел полное право не отвечать ни на один вопрос этого несносного главы Ашрафа.       — Я также хотел узнать, есть ли какие-то новые сведения из Нарбира? И мне самому нужно встретиться с министрами на этой неделе для того, чтобы предпринять дальнейшие стратегии по отношению к Нарбиру.       Эмре начал ласково тереться о ноги альфы, после пропадая на своих бархатных подушках.       — Господин Юнхо за десять дней смог полностью сменить власть и зачистить город от пережитков прошлого, которое народу придётся позабыть за мизерный срок, — всё же послышалось от Ёсана. Он пытался вспомнить больше по поводу Нарбира, но ночью разум совершенно отказывался выдавать нормальную информацию. — Но ты ведь знаешь, что сын павших правителей находится в «Gizem»?       Каир солгал бы самому себе, если бы сказал, что не вспоминал о Сане.       — Знаю.       — Он десять дней в клетке.       Он сам считал минуты за минутой пребывания его морского дьявола в этом страшном месте для нелюдей, но не собирался за ним до мгновения нежного голоса в собственном сознании с жалобными мольбами Каиру.       «Позови меня, Сан».       Альфа выдохнул сигаретный дым из губ, которые продолжали хранить и одновременно забывать о поцелуях этого принца.       — Ты не пойдёшь за ним, Сонхва?       «Позови меня по имени, и я прибуду к тебе с мёртвыми морями».       — Минги относится к нему так, как относится к остальным людям в подвале, — снова послышалось от Ёсана, а Паку подтверждения его неприятных речей до чувства лезвия по стенкам черепа не нужны были. Он видел своими глазами записи с камер видеонаблюдения, наблюдал за каждым расцветающим синяком на худом теле с лозами синих вен на запястьях и не мог ничего приказать хозяину публичного дома, потому что испытываемые эмоции тигриному богу были непонятны. — А ты позволишь это?       — Я не знаю, — честно ответил ему Каир.       — Он разрешил другим иметь его тело после тебя за деньги и позволил полностью пятнать его душу, — Ёсану было искренне жаль омегу и он понимал, что Сан не заслуживал подобного отношения просто за то, что родился именно в той семье. — Ему вырвали ноготь за то, что он начал вырываться.       Каир прикрыл веки, а в темноте всё равно был виден разбитый облик Сана.       — Мне никогда не понять вашего с ним мировоззрения или мотивов для всех этих издевательств над людьми. Минги морит его голодом, измывается над ним физическим насилием, введёнными препаратами… и вместе с надзирателями не может успокоиться наступать на него морально.       — Ёсан… — получилось только выговорить имя друга, потому что он лепестками ирисов в своей пустующей ранее душе понимал всё, о чём говорил сейчас младший.       — А ты не забираешь его. Я не буду против продажи Сана в руки одного бизнесмена, что сегодня отправился за ним, — этого было достаточно. Этого было достаточно для того, чтобы Каир оборвал разговор с разъярённым рыком и проколотым насквозь сердцем серебряным клинком, сорвался в огромную гардеробную и следом за ней к собственной машине. Потому что он не желал преподносить Сана другому человеку, не заслуживающего на капли шанса на жизнь рядом с самым красивым созданием на этой планете.       Он сам позвал Сана по имени в клетке своего разума, и сам обрёк себя на «достану из любого пламени, лишь бы не позволить ему уйти от меня».

* * *

      С дьяволами никогда не обращались подобным образом, заставляя ковырять собственную душу произнесёнными молитвами всем морским чудовищам во имя своей смерти.       Сан опустил голову к железной миске, отпивая из неё воду.       Он содрогнулся всем тонким телом после услышанного крика человека с другой стороны от себя, которому сегодня не повезло отправиться на съедение безумным людям с неограниченными золотыми динарами и уродливой власти в руках. И снова посмотрел на старого альфу таким взором, что отчаянные заклинания забрать из этого места легко могли прочитаться по чёрным зрачкам раскосых глаз.       — Не насмотрелись? — проговорил Минги своему покупателю, раскидывая отрубленные человеческие руки в теперь пустующей клетке недалеко от этой.       — Я готов подписать договор о купле-продаже, — омега облегчённо выдохнул струю вибрирующего повсюду воздуха, скрывая движение полных губ от хозяина заведения. А после замер, стоило ему почувствовать каждым бутоном на дне лёгких запах…       Запах Каира.       Сан мысленно заметался безумным зверем в своём страхе перед встречей с правителем, но невозмутимо проследил за медленной поступью шагов альфы к собственной камере. Он морально не был готов к тому, чтобы сейчас лицезреть его величие над собой и его приход к нему после всех сказанных слов Минги о его безразличии к принцу Нарбира.       Каиру сразу же поклонились все присутствующие люди в этом грязном помещении, кроме Сана.       — Я не заслуживаю твоего уважения, раз ты приветствуешь меня таким образом? — проговорил альфа своему дьяволу, сразу окунаясь в поток его цветочного запаха с примесями других и на мгновения пропадая после мимолётного взгляда на него. Он не обратил внимания на ропотные речи собравшихся покупателей перед аукционом и невозмутимый вид Минги на другом краю от него, потому что сейчас главнее всего мира для него был Сан… его приобретение.       Сан отвернул голову от правителя, сдерживаясь внутри от новых пробирающихся волнами слёз к уголкам-берегам.       — Вам ведь всё равно на меня, так почему вы сейчас говорите мне такое? — вырвалось у него с обидой, и он не смог задушить это в глотке. Сан продолжал не смотреть, наносить невидимые удары по гордости властителя морского города и не давать ему возможности пойти ко дну у самых красивых глаз во всём острове.       «Меня не станет, а вам будет равнодушно моё исчезновение».       Сан ожидал его все эти десять мучительных дней, но сейчас он готов был пережить их снова.       «Я дышать рядом с вами теперь не хочу, а любой вдох для меня будет вдохом с мириадами игл».       Потому что реальность оказалась куда более мучительной, и он после осознания истины чужих чувств не мог выносить его присутствия рядом с собой от разрушающей горечи. Но кто такой ему Сан, чтобы говорить ему об этом?       — Как и ожидалось, — он снова посмотрел на нагое тело Сана в клетке для людей, под своими ногами. Он переместил синие глаза в слабом свете этой комнаты к выделяющейся смазке из его промежности, сомкнул ладони до побеления костяшек от зарывающейся внутрь непонятной ярости и снова вылил омут жестокости на него… снова безжалостно ранил его юное сердце. — Тебе подходит.       Но кто такой ему Каир, чтобы отвечать болью на боль?       Никто, но Сан был готов положить всю свою душу в войне с родителями перед выбором остаться с ними в Нарбире или навсегда уйти к правителю, которого он полюбил с первого взгляда на него с раннего возраста.       — Я забираю тебя.       Он поплатился за свои стремления найти любовь с человеком, у которого не осталось ничего человечного между рёбрами.       — Нет… — руки сами вцепились в железные прутья и потянулись к ткани брюк старого альфы рядом с собой, чтобы найти в нём спасение от тигриного бога, — прошу, не давайте меня ему.       Это хуже смерти… жизнь с тем, кто тебя никогда не полюбит в ответ.       — Я прошу вас купить меня, вы ведь хотели, — слёзы сами полились по худым щекам солёными водами, отражая в каждой капле не проницаемое никакими мольбами лицо Каира напротив себя. — Я буду послушным до конца своих дней и никогда не открою своего рта без вашего приказа, но не отпускайте меня к нему. Я ему не нужен.       Но никто не мог пойти против воли правителя Ашрафа.

* * *

      Каир нёс его на своих руках.       Он вышел из машины с разморённым от сна Саном, не решаясь будить его после прошедшей истерики внутри салона и велел прислуге расстелить для него постель.       В мыслях продолжали литься бурными всплесками крики его прекрасного дьявола с яростным «оставьте меня здесь, потому что вы уже оставили» и его тонкие руки на собственной шее в стремлениях задушить себя как можно сильнее, лишь бы ступить во владения правителя мёртвым. Альфе пришлось применить силу своих феромонов для воздействия на неугомонного в эмоциях Сана, успокоить его морским бризом и заставить замолкнуть к самому концу секретного пути к огромному особняку.       Сан сквозь сон тянулся к нему, обвивал шею руками с оставленными ударами за все дни заточения и не отпускал от себя, словно раны на его сердце не были оставлены этим властелином синих волн. А тот смотрел на него с замершим дыханием от боязни втянуть раскрывающийся всё гуще ирисовый аромат, переводил взор на нахмуренные брови совсем невинного дьявола и не мог понять, что он чувствовал к нему.       Каир бесшумно открыл дверь в собственную спальню, решая занести омегу до приготовления его личной комнаты и взглядом указал встрепенувшемуся Эмре оставаться на своём месте. Он собирался уложить Сана на кровать, но младший заворочался в его руках от внезапно ударившего в голову понимания того, где он находился в этот момент и проснулся.       — Спи, — прошептал Каир, потому что ничего другого произнести перед ним не получалось.       — Отпустите меня, — Сану не нужно было повторять дважды. Он медленно опустился на свои ноги, но не прошёл к кровати с мелькающими воспоминаниями ночи из далёкого прошлого и «люблю… Великий, Всемогущий позволил только мне любить вас настолько сильно, что другие никогда не смогут сравниться со мной».       Он направился к бархатным подушкам Эмре и лёг рядом с ним, пропадая в единственном тепле живого существа.       — Сан, ложись на кровать.       Чхве не боялся огромного тигра, позволяя слезам пропасть в его шерсти. И он прижался к нему, слепо утыкаясь в тело невероятно спокойного животного.       — Мне не место рядом с вами, и я не достоин ничего.       Каир обратил синие глаза на оставшиеся цепи на его ногах, пропадая в звуке лязгающего металла. А «вы забрали меня из одной клетки в другую» будет звучать в памяти правителя до последней минуты его жизни.