Нас затянуло

- Гасцветали яблони и ггуши, поплыли туманы над гекой; выходи-и-ила на бегег Катюша, на высокий бегег на кгутой… - Я тебе сейчас въебу! - Выходила, песню заводила! Этот сученыш издевается! Сегодня я безумно зол. А братец пытается меня «подбодрить»! Отвратительным голосом и совершенным отсутствием слуха. Ну, просто мне сегодня изменили. Изменила девушка, которая мне безразлична, которую я хотел кидануть, а она меня опередила. Сука. Обидно не потому, что предали, а потому, что я не успел сделать это первым. Хотя желаю ей счастья с этим рыжим хмырем на огромном байке. У него такие ручищи, я прям офигел. Ударит – не встанешь. Главное, сосаться при мне – это норма, а по-человечески объяснить, что происходит – нет! Блин, год коту под хвост! Нужно начать новую жизнь! Новую. В качалку, допустим, запишусь, бегать по утрам начну. - … сизого огла, пго того, котогого любила, пго того, чьи письма бегегла… Пго… - Заткнись, наконец! - выбесился я окончательно. Да, вот так и живем. У меня сегодня все кувырком. День в школе? Испоганить его вызовом к директору? Могу, умею, практикую. Кстати, все из-за Сереги, забыл его убить. Так как Оля от меня ушла, я сел за одну парту со своим хорошим приятелем Ромой. Друзей у меня так и не появилось, были только те люди, с которыми я мог общаться нормальным тоном. Я сел к Роме, который во что-то увлеченно играл на своем планшете. - Не против? - Падай. Меня очень заинтересовала игра, я подвинулся ближе к Роме. Все бы ничего, но все это происходило на уроке, поэтому нас двоих вызвали на ковер. Историчка психанула. В общем, из школы я вернулся в преотвратительнейшем настроении. Сергей уже был дома, я это понял по валяющейся посередине комнаты сумке. Сбежал с уроков, засранец, учиться совсем не хочет. Дверь в ванну была приоткрыта, я заглянул в проем и замер, как вкопанный. Сережа стоял спиной ко мне в приспущенных школьных брюках и мастурбировал. Тогда я сопоставил все: и сумку, и незакрытую дверь… Как вкусно спущены эти школьные брюки, как сексуально смотрится этот зад. Боже, он очень красивый. Я медленно опустил глаза вниз. Ширинка топорщилась. У меня встал член. Чудненько. Я тихо отошел от ванной комнаты. Громко хлопнул входной дверью. Да, Серёжа, я только что пришёл, я ничего не видел. В ванной послышалась возня, а через секунду оттуда вышел абсолютно спокойный брат.… - Я пришёл, - зачем-то сообщил я и шмыгнул в комнату. Теперь понимаете, почему у меня настроение испортилось еще больше? Поэтому, когда брат начал петь, я разозленно шикал на него, но смотреть в глаза не мог. - Неужели ты так гасстгоился из-за своей шл… девушки? – Серега запрыгнул ко мне на кровать, сокращая минимальное состояние между нами. - Да, «гасстгоился»! – передразнил я брата, отодвигаясь. - Что, секса не хватает? О чем он? Неужели заметил стояк тогда? - Не хватает, - нагло солгал я. - Это можно испгавить! – радостно сообщил Сережа. У меня ёкнуло сердце. - Как? – у меня почему–то дрогнул голос. - Знакомься, - с даунским выражением сказал Сергей, сотрясая ладонью в воздухе, - левая гука. Унивегсальный помощник в богьбе с недотгахом. Её подгужка – пгавая гука. Их девиз непобедим: «И возбудим, и дадим!» - Закончил свою пламенную речь? – раздраженно спросил я. - Ага. Он слишком близко лежал ко мне. Серые глаза казались… Блять, да никакими они не казались! Я – не голубой! Почему во мне проснулись эти странные чувства именно сегодня? Я уже много лет живу в этой семье, но такого никогда не было. В первое время мы совершенно спокойно купались в ванне, ходили голышом по комнате, было время, что мы спали в одной кровати у бабушки в деревне. И ничего! А тут – бац! Откуда взялось это тупое чувство? Я ущербен! Я отвратителен! Я никогда ему ничего не скажу! Никогда! - Ну, или к Гомочке своему подлижись! – вдруг с какой-то злобой бросил Сергей. – Может, получится у вас что. - Что ты сказал?! Я пихнул Сережу, тот кубарем полетел с кровати. - Охегел? – тот от обиды завопил так, что содрогнулись стены. - Это ты охерел! Мы вскочили буквально разом. Я почувствовал сильный удар в губу, из которой мигом хлынула кровь. Я не остался в долгу, рассекая сильным ударом губу брату. Я не помню, как мы повалились на пол, я помню лишь, как чутко реагировало мое тело на то, что Сергей оказался на мне. Он схватил меня за грудки, с силой ударил головой по полу и… свет померк. - Господи, как можно так дурачиться? Не десять лет! Голос мамы раздавался приглушенно, как будто она говорила через подушку. - Я тебя накажу! Ты вообще думаешь, что ты делаешь? Он из-за тебя почти получил сотрясение мозга! Сила есть – ума не надо? Идиот! Это папа. Бушует. А что, собственно, происходит-то? Голова трещала так, как будто по ней лупили всеми молотками мира. А над головой грохотали тысячи поездов. Я открыл глаза. Больница. Палата. Мама. Папа. Брат. - Тёмочка, ты как? – мама, увидев, что я открыл глаза, подлетела ко мне и принялась трогать лоб. - Не лезь к ребенку! – обрубил папа, подходя. Ребенку? Мне семнадцать, между прочим! Я вновь закрыл глаза. Почему мы подрались? Почему я толкнул Сережу? Не понимаю я своих действий. Никогда я не был таким агрессивным. И почему психанул из-за слов брата о Роме? Он прекрасно знает, что мы просто друзья, что я не гей. Мама и папа вышли, хлопнула дверь. - Эй, создание! – голос Сергея вывел меня из полудремы. – Ты как? Я не открыл глаза. Устрою ему обидульки! - Спишь, дугашка? – насмешливо спросил Сергей. Я молчал. Скрипнула кровать, видимо, брат аккуратно опустился на неё. - Какой же ты кгасивый, - пошептал вдруг Сережа. От сарказма и спеси не осталось ни следа. Холодная рука коснулась моей щеки. - Как я мог пгичинить тебе вгед? Зачем ты меня мучаешь? Он серьезно? Если я открою глаза, эта сказка закончится, да? Я не хочу! Пусть он говорит это! Хотя, нет, нужно открыть глаза! Обманывать нехорошо. - Как же я тебя люблю! Тихо, стараясь не дышать, Сережа наклонился ко мне. Осторожно захватил верхнюю губу, оставляя невесомый поцелуй. Буря тёплой волны хлынула к паху. Как только брат отстранился, я открыл глаза. - Ебанись, сколько у тебя годинок! – невозмутимо протянул Сергей. Приснилось. Разумеется, приснилось. - Ты ничего не хочешь мне сказать? – спросил я. - Нет, а что? Какая жалость…