Я хочу его любить

— Я — капитан команды, — предупреждает всех Тед. Воздух накаливается до предела. Дэн Уилсон почти готов прятаться и бежать, но встаёт позади и делает вид, что уверен в себе. Одна только проблема — он не уверен. У Дэна мурашки. Он сжимает пальцы на собственной футбольной форме и смотрит на широкую спину капитана команды. «Вперёд, Булворт, вперёд!» разносится по длинным коридорам академии, что так и кричит о скором появлении девочек-чирлидеров, — Мэнди — и Дэн чувствует эту дрожь внутри. Вскидывает брови. Тед смотрит с лёгкой усмешкой (на неё) и долей уважения (чего он сам активно не хочет признавать). Как будто бы одним только взглядом говорит: В этой синей форме ты выглядишь изумительно, Мэнди. Разумеется, там должно быть менее красивое слово — не «изумительно», это ведь Тед. Но Мэнди знает, что нравится ему. И продолжает свой танец так, будто не обижена и будто ей всё равно. (Потому что, на самом деле, так и есть.) У Мэнди внутри чёрная дыра, её движения резки, и она выглядит скучающе от того, что слишком шикарна. В ней миллионы слов. Так и норовят вылететь наружу. В футболистов. Словно пули навылет. Кирби опрокидывает поднос Константиноса и заливает стол яблочным соком. Тот смотрит молча, мрачно, даже не дёргается (как сидящий рядом Гордон), будто ему нестрашно. Перед важными матчами всегда так — футбольная команда, группа поддержки, тренер разогревают толпу. Гордон смотрит на расползающиеся по тёмно-зелёному свитеру пятна и бросает ему салфетку: — Вытри. Гордон почти всегда такой надменный — он считает себя особенным и смотрит на всех свысока. Константинос кивает ему, но Гордону плевать. — И не смотри на неё. Челюсть сейчас отпадёт, — он толкает Конста в плечо. Тот видит перед собой только синюю форму чирлидеров. Потом всматривается. И перед ним только Пинки Готье. — Да не смотрю я, — отмахивается Константинос. Отмахивается, словно отгоняет от себя настойчивые мысли. — Правда не смотрю. Смотрит. Врать у Константиноса, к слову, получается плохо. Между ним и Пинки Готье — огромная пропасть и ледяной океан из всех айсбергов мира. Он никогда не подойдёт к ней первым, ему становится стыдно, страшно, начинает тошнить и сразу хочется бежать. Пинки никогда не смотрит на него первая — такие девочки, как она, созданы для других мальчиков. Мальчиков с безупречной репутаций. Мальчиков, которые будут носить на руках и заваливать подарками. Константинос даже не сможет её поднять. А если и сможет, то на пять секунд. Пинки не любит таких мальчиков, которые не могут (не умеют) делать первые шаги. Как не любит и мрачные взгляды Джонни Винсента, брошенные и застывшие на ней, застрявшие на плавных движениях. (совсем даже не потому, что они её смущают) Пинки вовсе не выходит из себя, не злится (хотя очень сильно). Она поднимает всё своё презрение — тяжёлое — и бросает одним взглядом. Пинки не всё равно. У Пинки взгляд, словно движение чирлидера — чёткий, резкий, но такой завораживающий. Она танцует, стоя справа от Мэнди, и на Джонни не смотрит (пытается), будто не хочет извиниться, будто не думала об этом весь вечер и всю ночь. Джонни буравит Нортона подозрительно тяжёлым взглядом, на неё теперь не смотрит совсем, так что Пинки. Пинки сомневается уже, что он вообще распознал её среди толпы чирлидеров. Что она здесь. С футбольной командой. Прямо тут, близко. Бесит. Бесит-бесит-бесит. Боже, как же бесит! Джонни поднимается со своего места, и, кажется, движения Мэнди становятся ещё более отчётливыми. Улыбка — ярче. Высокие потолки Булвортской Академии отражают её — девочку с амбициями и девочку, которая выдержала многое. Гордый излом губ, хрупкий изгиб плеч, сама Мэнди Вайлс — такая, какая она есть. Уверенная, немного колючая, но собранная по кусочками. Мэнди уверенно выполняет движения и делает вид, что здесь нет Теда. Надо выбираться уже из этого состояния, агрессивно думает она, а то всё, полная глупость. Нельзя дышать с футболистами одним воздухом — очередная ссора. Громко играет музыка. Здесь тановится темнее, потому что рядом они, другие ребята. Джонни кидает в сторону чирлидеров взгляд. Пинки почти пыхтит, но гордости не теряет. Она не боится пересечься с ним взглядом — это уже было несколько раз сегодня. Первый — у школьного фонтана. Второй — в дверях академии (он выходил ей навстречу и так резко отпустил дверь, что она едва не словила её лицом). И третий — здесь, вот прямо здесь. И нет, Пинки не намекает ему. Ни на что. Джонни Винсент вообще может с ней больше не разговаривать и приезжать в Нью-Ковентри на два часа раньше или позже её самой. Пинки не ждёт. Ей это вообще-вообще не нужно. Джонни и не думает разговаривать с ней. Пинки ему не нравится. Поэтому, когда она танцевала, Джонни старался не смотреть. Ларри сидел рядом, и это было настолько по-дружески и так приятно, что на минуту он даже расслабился. Пинки Готье танцевала завораживающе, но ей совсем не нужно было об этом знать.

///

      Если и было что-то хуже чёрных кожаных курток, злобных осуждающих взглядов и терпкого запаха табачного дыма, то только рваные майки, грязные джинсы и статус «выгнали из школы». Из Булвортской Академии. Чед Моррис бы все отдал, чтобы вновь оказаться в Булворте и никогда не знать о том, что в мире, вообще-то, разные люди и городские — одни из них. Их нахождение здесь (в промышленной зоне, самой нищей зоне их маленького городка, Боже) было не концом света, нет, оно было, скорее, началом. Но Чеду казалось это кошмаром. Чед спрятал нос в воротнике белоснежного поло. Они приближались к маяку на пляже, где всегда полно народу (где и понтовые гуляют по вечерам, и спортсмены, и кто-то ещё). Слишком для него, воспитанного в Старой Булвортской Долине. Для Чеда, который не Паркер совсем, который не может даже просто спокойно смотреть в сторону городских. Чед ступил на золотой песок Булвортского пляжа. — Что он здесь забыл? — он складывает руки на груди и хмурится. Злится. Честер, бегающий по пляжу, не обращает на них никакого внимания. А должен. Перегрызть уже глотки городским, например. — Я ему сказал, что мы будем здесь, — отвечает Паркер, перехватывая брошенный другом мяч. — Считай, что это я позвал его. — Да он сам себя позвал, — хмурится Чед. — Это в его стиле. Постоянно болтает о том, какие мы прогнившие в нашей Долине, а сам торчит здесь. Урод, — ловит мяч. — Урод и лицемер. Голос резкий. Паркер удивлённо моргает. Чед смотрит на него не прямо, а так, исподлобья, изредка поглядывая на Честера. Тот может что-то съесть, за ним нужен глаз да глаз. — А ещё он хорошо катается на велосипеде, — напоминает Паркер и вновь бросает Чеду мяч. — В той велогонке он неплохо нас сделал, согласись. — Если бы папочка купил тебе велотрассу вместо новеньких брюк, ты бы, может, и научился чему-то. О да. Чед этот голос услышал слишком чётко: в слабом шуме волн и крике чаек. Городские подошли сами, а Омар говорил с ним. И, проходя мимо, задел плечом, отчего Чед едва ли не выронил мяч. — Пляж Булвортской Долины для богатых, а не для нищебродов, — Чед дёргает плечом. — Отвали. — Может, решим это в очередной гонке? — Может, лучше сейчас? — Остынь, — Паркер хватает друга за плечо и перегораживает ему дорогу к Омару. При других обстоятельствах Чед бы врезал ему. Разбил бы нос, подозвал бы Бифа и Брайса, а городские… городские бы бросились в ответ. При других обстоятельствах началась бы большая драка, но других обстоятельств не было. Да и вряд ли Биф или Брайс появились бы из ниоткуда. — Нет, его выкинули из школы и не ему говорить, что мне делать. Паркер замер между ними. Он заметил, как колыхнулись зрачки в глазах Чеда. Его правая рука сжимается в кулак, и вот, Паркеру уже начинает казаться, что Чед ударит Омара. Не Паркера, нет. Он не ударит друга. Не ударит же? — Понятно, — но Омар отступает первым. — Я уйду. — Постой, — и Паркер хватает его за плечо. Чед фыркает и злится, на самом деле, но друг не обращает внимания. — В карты сегодня играете? — Да, — кивает Омар. — Напиши мне адрес потом. — Напишу. Омар хитро улыбается, его тень пятном расползается по песку и исчезает. Возмущение затапливает лёгкие Чеда, когда они расходятся. Честер всё ещё бегает по пляжу и, кажется, даже находит красный диск, который так любит бросать ему Горд. — Не нужно было прогонять его, — Паркер кидает укоризненный взгляд в сторону Чеда. — Да кому он нужен? — отмахивается тот. — Их тут все ненавидят уже. Разве нет? Как будто бы Паркер не знает, что это так, и как будто бы Паркер сам не ненавидит городских. — Ладно, — Паркер кивает. — Давай лучше пойдём на бокс. Чед согласился, хотя это не имело никакого смысла. Он слишком ценил их дружбу, чтобы начать ссориться прямо сейчас.

///

      В Нью-Ковентри Пинки хотела надеть противогаз, но, Боже, даже это не смогло бы ей помочь. И она надела яркий синий свитер, тот самый, в ромбик, с заветным школьным гербом и золотой нашивкой Акваберри, так и показывая, что она была обычной сукой. А потом, когда таксист свернул под железнодорожный мост, вдруг стала не обычной. Пинки не могла понять, в чём конкретно проблема, но эти граффити, странные люди за окном автомобиля, дворняги — всё перебивало запах её сладкого парфюма. Ей приходилось видеть это. В Нью-Ковентри не было слишком уж плохо, но Пинки не могла понять, почему здесь так страшно. Нью-Ковентри, возможно, не был плохим районом, но вот опасным — опасным был. И Пинки сползла по кожаному сидению вниз, когда прямо перед машиной перешли дорогу несколько ребят в кожаных куртках. Не так быстро. Даже не заметили её. Да что с ней такое тут? Что тут со всеми? Пинки сжала подлокотник. Открыть окно — выдать себя. Выдавать себя не хотелось — они все совершенно другие. Пинки просит водителя остановиться. Недалеко от детского дома, рядом с каким-то хмурым стариком (похожим на мелькающий в темноте силуэт бездомного; того, что появляется на пляже в Старой Булвортской Долине). Напротив чёрного автомобиля. Он здесь. И ей стыдно. Худшее из худших. Хуже просто некуда. Ей хочется бежать отсюда. Она не была в Нью-Ковентри главной девочкой. Не была Пинки Готье. Просто Пинки. Это место пугало её, и она не хотела здесь быть. Чёрный цвет. Конечно. Какая ещё машина может быть у бриолинщика? Пинки знала, Боже, с самого начала знала, что друзьями они не станут. Слишком хмурый, слишком опасный, непредсказуемый парень. Девчонки в школе смотрели на него только молча, в тайне восхищались, но всё равно боялись. Пинки всё равно появлялась с ним в этом месте. За это время она узнала, что его необязательно называть Джоном, что с ним можно разговаривать (или общаться) и что манеры у него, кажется, есть. Последнее — формальность, Пинки это не так часто и чувствовала. Только несколько раз, когда он, действительно, оказывался рядом в важный момент. Никакой он не Джон. Джонни Винсент. Что естественно для него, и это имя всплывало в голове гораздо чаще имён её друзей. А потом она заметила его на крыльце приюта, неудивительно, одного. Закуривающего сигарету, как только дверь за его спиной захлопнулась. Пинки подрывается и просит водителя опустить окно. Сначала она просто смотрит на него, и Джонни, кажется, не замечает. То есть он видит такси, да, видит фары и ленивого водителя. Потом спускается по ступенькам и первое время игнорирует всё происходящее вокруг. Вообще. Полностью. И даже сначала не осознаёт тот факт, что брошенное за его спиной «эй» относится именно к нему, а не к кому-то другому. Он либо не понимает. Либо намеренно игнорирует. Пинки очень громко выдыхает. Специально, чтобы он услышал. — Я тут вроде как… — она теряет эту звенящую уверенность в своём голосе на мгновение. — Хочу, чтобы ты повернулся ко мне. Джонни удивлённо моргает. И хмурится, конечно. Мальчишка — слишком уж напыщенный он сейчас. Добрый вечер. С вами Пинки Готье и шоу «я хочу». Права говорить «нет» вы не имеете, советую вам соглашаться со всем. Скорее всего, Пинки просто не может произнести фразу, которая не содержала бы в себе «ты обязан» или «я хочу». На каждую минуту разговора с ней приходится по миллиону «ты должен», «слушай меня» и «делай, как я хочу». Пинки Готье. Избалованная девчонка. — Чего тебе? Звучит грубо. Слова почему-то очень жалят Пинки. Она опускает окно автомобиля ещё ниже, чтобы видеть этого парня. Он же не смотрит на неё — куда-то в сторону. — Я хочу… — Пинки опять мнётся. Дыши через рот. Пожалуйста, просто дыши. И не слишком рассматривай его. Не делай одну и ту же ошибку, девочка. — Извиниться. Нельзя? — Извиниться? — Джонни не возвращает на лицо ту ухмылку. Даже близко нет. Плохой знак. Он ведь всегда ухмыляется. — Тогда выходи из машины. Пинки задерживает дыхание, когда он делает шаг к такси. — Но мы же… — В Нью-Ковентри, да. — Я не хочу выходить. На улице темно. Пинки молчит дольше, чем хотела бы, но Джонни воспринимает почти каждый её взгляд как что-то неприятное. — Тогда не выходи, — слишком спокойно для себя говорит он и достаёт ключи из кармана кожаной куртки. — И оставь меня. — Почему ты такой грубый? — Я нормальный, — бросает он. — Просто уезжай и не выводи меня. Ага, просто. Было бы куда проще, если бы сердце Пинки не билось так быстро. За что. Чёрт. — Джонни, я… — зовёт она, поднимая на него свой взгляд. — Я была не права. Этой фразой она выдавливает всё из себя. Пинки почти никогда не извиняется. Только перед подругами — Анджи, Мэнди. Кристи иногда и даже, очень-очень редко, Беатрис. Но чтобы перед Джонни Винсентом. Господи. Общество Старой Булвортской Долины засмеяло бы её. А он, виновник торжества, полностью игнорирует. Придурок! — Да прекрати вести себя так! — почти не контролируя себя, выкрикивает она. Таксист устало зевает и решает уже развернуть автомобиль, готовясь к окончанию разговора. Но Пинки резко бьёт по кожаному сидению. — Вы куда? Подождите! Джонни появляется рядом неожиданно. Раздражённый. Злой. С плотно сжатыми губами. Его глазах ничего не мешает быть тёмно-карими. Как это вообще происходит? Почему? Джонни достаёт бумажник. Протягивает водителю купюру. — Нет, увезите её отсюда, — просит он, совершенно не глядя в её сторону и не чувствуя этот возмущенный взгляд на себе. — Пожалуйста. Как же от него это «пожалуйста» звучит приторно. Пинки почти тошнит от этого тупого «пожалуйста». Водитель же, приняв деньги, просто пожимает плечами и уже собирается ехать. Пинки, кажется, теряет дар речи. Двадцать долларов? Двадцать долларов, чтобы избавиться от неё?! Она так мало стоит?! Это такое неуважение! Нищий кретин! Это уже вообще несмешно! Она одним только взглядом останавливает автомобиль. Забирает деньги у почти спящего водителя и резко, очень громко раскрывает дверь, почти вылетая на улицу. Цокот её каблуков заглушает собой ночные звуки Нью-Ковентри. Таксист просто пожимает плечами и уезжает. Свет фар исчезает за ближайшим поворотом, но Пинки плевать. Она пытается понять, что не так с человеком перед ней. — Эй ты! Не смей игнорировать меня! И почти хочет кинуть в него деньги. Пинки не подходит ближе после этого, не хватает за руку, хотя. Хотя по такому сценарию ей должно было захотеться. Его глаза из тёмно-карих становятся совсем чёрными. Хорошо, что не голубые. Не как у неё. — Хватит вести себя как избалованный ребёнок, — его рука скользнула по холодному воздуху, опасно близко. Дыхание резкое. Как всегда, чему удивляться? — Я тебя спасал и помогал, но ты продолжаешь быть сукой. Меня это достало. Пинки молча протягивает ему деньги. Она делает это резким движением. Джонни хмурится ещё больше, ещё сильнее, когда она мимолётно касается ткани его свитера. Дрожь приходится по его грудной клетке. Бежит по её руке и выше. Что это. Чёрт. Такое волнительное состояние, словно бы током ударяет. На такое лёгкое прикосновение реагировать не нужно. Джонни отводит взгляд первым. Это явно отчаяние. И отвращение друг к другу. Пинки то плакать, то смеяться хочется. Господи. Пусть он отвернётся. Но Джонни не отворачивается. Джонни. Глупое имя. — Если ты так ненавидишь меня, — Пинки стоит прямо напротив, ниже его, меньше, но старается смотреть внимательно, — ненавидь, пожалуйста. Да сколько угодно ненавидь, я всё это ощущаю не в первый раз. Только при миссис Томас так вести себя не вздумай. Джонни вовсе не выходит из себя. Ему как будто бы плевать, но не до конца. Пинки перехватывает его руку и оставляет на его запястье пальцы до тех пор, пока Джонни не посмотрит ей точно в глаза. Даже сначала как-то злобно дёргает на себя. Джонни как-то неровно дышит поверх её макушки. — Я извинилась, потому что мне правда стыдно и потому что я правда думала об этом, — говорит Пинки. Она ждёт, что Джонни своим тяжелым взглядом впечатает её в стену и щедро выскажет всё ей в лицо, но он только смотрит. — Но больше извиняться не буду. — Ну да, ты же никому ничем не обязана, — Джонни резко выпрямляется и становится ещё выше. — И плевать тебе на чувства других людей. Тем более, да. Мы ведь с тобой не друзья. Чувства. Мы ведь с тобой не друзья. Не друзья. Точно не друзья. Пинки теряет уверенность и думает, что это не то, что нужно делать в такой ситуации. Она отпускает его руку и делает шаг назад. Даёт Джонни возможность спокойно выдохнуть. Он смотрит на неё теперь значительно меньше. Между ними летает холод осеннего ветра. — Если ты так ненавидишь меня, — говорит она снова и прячет руку за спиной, — ненавидь, я это понимаю. Но быть здесь нам вдвоём всё-таки придётся. Потому что если поссоримся при миссис Томас и детях, получится просто отвратительно. Джонни подозрительно молчит. На неё уже даже не смотрит совсем, будто задумался, а Пинки просто начинает казаться, что он и не видит её вовсе. Смотрит куда-то сквозь. Трясёт головой и поднимает свой взгляд на неё. — Я тебя не ненавижу. Отлично, прелестно. Пинки краснеет и ведёт себя странно. Ну что за глупости. Почему он такие вещи говорит и почему выглядит так? То ли раздражённо, то ли… подавленно и потерянно. Пинки с радостью вспоминает те дни, когда понтовые не смели даже близко подходить к ней, и отчаянно пытается понять, в какой конкретно момент ненависть к Джонни Винсенту начала исчезать с каждым дуновением ветра. — Что тебе нужно от меня? — раздражённо дёргает плечом он. Обычный вопрос. — Просто скажи уже и уезжай. Пинки видит себя в тёмных глазах Джонни и сама, если честно, расстраивается. Вот такой он её видит? Ты же не разочаруешься, а? Джонни? Или уже? Ты гордый, никогда-никогда просто так не заговоришь с кем-то из Долины, но Боже… У Пинки мёрзнут пальцы и что-то внутри. Ты такой эмоциональный. — Мне тебя спасти ещё раз, чтобы ты мне ответила? У Джонни голос грубоватый и хриплый. Пинки теряется полностью. Ему даже не нужно было подходить, чтобы её сердце начало стучать быстрее (но он подошёл). Ближе. Намного. Пинки не плохо, но голова кружится начинает. И это чувство. Волнение или что-то похожее — Пинки не хочет обращать внимание, но обращает. Своё сердце хочется вырвать с корнем, потому что ноет. Болит. — Ну? — тише спрашивает он и смотрит долго. Пинки перестаёт сжимать кулаки и цепляет его за ворот куртки. Тянет на себя. И касается его губ своими. Ворот его кожаной куртки кажется слишком холодным, и через мгновение Пинки выдыхает. Выдыхает несколько раз и прикрывает глаза. — Я всё сказала. Джонни смотрит так, будто Пинки только что ударила его, и цепко хватает за руку. Пинки не вздрагивает сейчас, но вздрагивает минутой позже. Ведь он не собирался тянуть её на себя. Нет. Нет-нет-нет. Боже, просто нет. Но он делает это. Осознанно. Его рука на её плече. Такая тёплая, что непривычно. И только ночной Нью-Ковентри по-прежнему холоден, словно осенний ветер.