солнце село — я уже не человек

Вяжет в районе сердца. Сжимает сильнее. [Я, словно бабочка к огню Стремилась так неодолимо] Вот вы сейчас тут играете, чувствуете, любите, так почему же так плохо? Будто всё оно распадется, стоит тебе на секунду его отпустить. [В любовь, в волшебную страну Где назовут меня любимой] Толя тут же меняется в лице, сводит брови к переносице, губы подминает и смотрит. Смотрит так проницательно, а в руке короля сильнее жмет. Корона эта вам всю жизнь испортила. А сколько могло быть. Да, конечно ближе точно не будет, вы и так в единое слились, но то утро на берегу... а сколько их могло быть? Десятки? Сотни? Тысячи? Вечера в которые вы просто были бы вместе, рядом, дай только руку. Твоя благодарность безмерная за каждый миг, который как причастие записывают в небесной канцелярии. Да, эти летающие твари знают, что ошибку сделали и не исправляют. Так если же бог есть... Дай жить дальше. Дай вставать по утрам, дай мучиться с визами и въездами, переругаться со всем белым светом и по итогу все-равно оказаться вместе. Нет? Тогда... Убей их сейчас. Одновременно. Утро. Завтрак. Шахматы. Прикосновение. Взгляд. Смерть. Неужели не заслужили быть? — Вить, – серьезный, настороженный, будто знает что-то, – я люблю тебя. Да знает. Вселенскую тайну, которую до них никто не пытался разгадать. Через секунду уже теряется в собственном непонимании, короля обратно на место ставит и подхватывает руки твои. — вы только простите меня за такие выпады. я не специально, оно само так хочет. я просто хочу, чтобы вы знали. К губам подносит и расцветает, с этой печалью на двоих себя делит. Какая тайна такая и плата. Ты же хотел любить? Ну вот. А по другому не будет. Нельзя быть всегда счастливым. — мы с тобой сегодня выпьем вина с вкусным-вкусным пироженным, потом сыграем ещё раз, а потом еще раз и еще раз, если хочешь. ляжем вместе тоже. я тебя обнимать буду крепко, Виктор Львович. уснем. и будем жить так потом. сменим много адресов, осеней, обид друг на друга, а все-равно будем вместе. Смеется горестно так. — чтобы я без ваз делал. после меня только туман остался бы без вас в спорте и жизни. мы же с вами едины! и всегда будем! Еще раз пальцы смуглые целует, и еще, и еще. [Прекрасная страна любовь, страна любовь Ведь только в ней бывает счастье] — мне вот интересно... что же за всем этим будет? Удивительно, как за всё это время Толя стал из важной птицы для него птенчиком. Маленьким, хрупким, но готовым в любой момент дать отпор. Всему и ничему одновременно. Это только для Корчного он такой. Крохотный совсем, в ладони бы поместился. Да и в твои то ладони, Вить, ещё умудриться не поместить нужно. Жизнь удивительная штука. Умеет закрашивать даже яркие цвета, сменяя их пастельными. Конечно же Толя его любит. Витя давно сомнение в этом растерял собственное. Если вспомнить ту их встречу первую, в ресторане, то вовсе как день и ночь. Оба так сильно изменились за это время, что уже став совершенно другими людьми, всё равно сохраняли единство в единственной, но самой важной вещи. Любви. Вещь ли? Едва ли, конечно. Вообще что-то фантомное и несуществующее. Но как же! Вот же оно! Для всех тех, кому это чувство доселе неведомо было, смотрите. И какое-то там очередное чудо света, в виде двух ярко зажжённых, но всё никак не погаснувших спичек. Мы пока не станем портить романтику, вновь напоминая о том, что пламя одной всё меньше, но держите точно благодаря всем чувствам от человека, что сидел совсем близко, почти под собственной кожей. Ах, как жаль, что нельзя вот так забрать в собственную шкуру, спрятать, всё себе одному оставляя. Но Витя человек взрослый, ещё немного рассудительный и соображающий. Совсем немного, правда, всё чувства эти сотворили.. Говорят, что любовь далеко не из сердца исходит, а с глаза третьего, да только от чего болит мышца тогда так эта? Чего сокращается предательски каждый раз, затем вновь кровь разгоняя? — и я вас, Толь Евгенич, вы же знаете. я вас. очень сильно. очень. Последнее уже тише, когда ближе становится. Толя удивительный человек. Восхитительная фигура. Его увековечить нужно. Не одну, не десять и не сотню книг посвятить. Ах, умел бы Корчной писать, обязательно бы посвятил ему добрую тысячу, а то и десятки этих грёбаных тысяч, но всё мало было бы. Как и картин исписанное количество. Хоть немного в заметках оставит. Глупых совсем, бессмысленных наверное. Но всё-таки, какая-никакая, но память, так ведь, да? — будем, Толь, конечно будем. вновь вы правы, в самое сердце прям режете! Если прожить не даст, злодейка старая, то хотя бы соедини их вместе уже после. Пообещай, негодная! Взгляни только в глаза эти напротив через Витины, и всё сразу увидишь. Неужели люди могут видеть Толю таким же, как и Корчной его видит сейчас? Нет, абсурдно. Таким счастливым он его на играх только видел с ним. На людях только это. Может ещё тогда, когда на прессе с ребёнком впервые появился. Хорошо всё-таки, что у Толи всё так сложилось. И ребёнок ему этот нужен. Он его воспитывать будет учитывая ошибки собственного воспитания. Точно достойный человек вырастет. У вас ведь, Толь, даже усыновлённых детей бы не было. Витя слишком израненный, чтоб мочь себе такие вещи позволить. Так что хорошо это всё. Всё что не делается, то к лучшему. Это правда. Всегда так было и будет. И как бы горько не было признавать, но даже собственная смерть нужна. Важна. — как что? долгая и счастливая жизнь, Толь Евгенич. безумно тяжёлая местами, но от этого не менее интересная, уж поверьте. вы думали уже о том, как остаток сезона в Москве пересидите, пока нас вновь не сведёт. Наклонившись, совсем неудобно, но всё-таки дотянувшись, Витя несколько раз его в губы целует. Ах, Толя-Толя. Через час закажет вина и пирожных. Всё как Карпов любит, как и просил-с. И лягут действительно вместе. И даже обнимать он его будет так, как говорил. Крепко, но не крепче, чем сам Львович. Две игры до окончания и будущего отлёта. Две жалких игры. Как бы сделать так, чтоб смочь растянуть это на подольше? Может слечь с болезнью какой-нибудь страшной? Ах, нет. Вдруг собственная вскроется, тогда же.. Не простит себя тогда Корчной. Никогда. Толя не должен узнать. Идти и разорвать его на кусочки, разбить и выйти победителем? Так папа говорил, когда почти при смерти отправлял на съедение злому и страшному экс-советскому немцу. И как? Хорошо, Толь? Нет, не уходи от ответа, хотя бы себе не ври. Получилось же, ты только посмотри: у тебя ребенок, жена, зарплата огромная, любовь, признание, глаза горящие надеждой на лучшее будущее... А Витя? А Витя остался без всего, совсем без всего, как ты и хотел несколько лет тому назад, так почему ты не счастлив, Толь Евгенич? Что-то под рубашечкой колет, да как сильно. Хорошо жить с этим? С тем, что вместо крови теперь одеколон его по венам бежит и любовь, боже, любовь. [его любовь] Жаль, что яд действует не сразу, а после смерти. [его смерти] Нет, стойте, подождите секундочку, тут ошиблись и неправильно написали, какая-то несостыковка, нам ещё вечность вместе быть, поменяйте даты, пожалуйста. А смерть что? Подождать не может? Как вам не стыдно, честное слово, нам банально не хватает времени, просто нарисуйте эту гребаную горизонтальную восьмёрку, неужели так сложно? Неужели придется ставить крест на том, что держит на себе весь? Забрать последнее, что осталось на земле от человечности? Вы правда сможете? Вы подумайте хорошо, а пока возьмите на рассмотрение, может мы ещё успеем... Хочется сказать что-то, но и этого будет слишком мало в масштабах тишины, которая успела ещё при жизни запечатлеть эту вашу любовь, а после смерти и подавно, если она там есть. И в тишине остаётся каждый их поцелуй. Толя несколько раз губами касается, а сам боится чего-то, наверное, того, что сейчас потеряет это всё, как тогда, но это зря, Толь, не трать на это время. Ну, вот, всё хорошо, видишь,? Пирожные, вино, Витя под боком, ещё целых две игры, Толь, ещё можно столько всего успеть, если не терять ни секунды. А потом Москва, долгие пасмурные вечера за шахматной доской и тяжёлое тоскливое сердце. А казалось, что всё у него хорошо, только вот ничего не сложилось на самом деле, кроме их Витей партий. И жену он свою [не] любит. И ребенок ему [не] нужен. И семьи у них [н е т]. Только сам Толя об этом не знает ещё, так, догадывается. И сколько времени проходит в этом почти счастье? Всё до предпоследнего матча, вот и сейчас так же; ночь, настольная лампа над Витиными бумажками, несколько часов до игры, безмятежность и сам Витя, который рядом лежит. Ты ему рассказываешь что-то отвлеченное от мирской жизни, совсем забыв о том, что завтра придется снова слушать глупые вбросы прессы и "мотивирующие" лозунги советских надзирателей. Там, в СССР всё точно также: выиграешь - премия, проиграешь - расстрел. Тут он резко замолкает, присаживается на край кровати и в глаза серьезно так спрашивает: — Вить, а Вить. Вить, а как я играю? Вопрос глупый, ужасно глупый, но не задать его после стольких лет было бы преступлением. Почему? Да потому что ещё тогда, будучи совсем желторотым птенцом, в том самом ресторане Виктор Львович сказал слишком хорошо, чтобы не запомнить наизусть и не носить с собой до конца жизни. Хотел ли он об этом говорить? Нет. Знал, что Витя на эмоциях это выдал? Да. Уверен? Нет. Ест себя за ту корону? Определенно. — или я всё ещё не знаю, как вы там говорили? feuer und flamme für etwas sein? я, кстати, перевод тогда посмотрел, знаю. М-да, дурак ты, Толик. Акцент смешной до ужаса, лучше бы молчал об этом. Сам улыбаешься, чтобы беспокойство своё на блюдечке с золотой каёмочкой не выдать, ответ выжидаешь. Только вот с тех пор много воды утекло, мы изменились и ценности вместе с нами. Так зачем спрашивать? Надо. Витя уже на простыни ложится, растекается, как приподнимается, Толю изучая внимательно. забавный малый. Вот годы ведь уже прошли, а для Корчного он всегда останется тем пацанов, что за доской ему мат не поставил. Не в укор или обиды ради. Просто как есть. Слишком много трепета и любви. Это и погубило. — Толь.. ну Толь Евгенич, ну что за страшные вещи на ночь глядя спрашиваете? Зевает, до стягивающих уголков губ. Глаза трёт сонные, поплывшие уже совсем, но всё-таки приподнимается обратно. Соединял совсем недавно его родинки на теле своим языком, а теперь весь серьёзный такой. Ну ещё бы, вопросы то какой величины поднялись! — вы же знаете. вы если бы играли плохо, вас бы ни на какие турниры и не отправили бы. Ну ты же прекрасно понимаешь, Вить, что он не это хочет услышать. Дурной совсем, чего ради только. — я считаю, что вы мой самый достойный противник, Толь. и что с вами у нас действительно не игры, а борьба. Борьба, Толь, слышал? Это выше. Это лучше. Игры для детей всё. Тут подцепил, там побил, здесь выиграл. А борьба это что-то о вечном и бесконечном. О противостояние умов, с постоянным перетягиванием каната на одну из сторон. Как тебе такой ответ, удовлетворительно? Знаешь же, что он тогда тебя ядом кусал. Метки оставить пытался, и вот мы здесь теперь, оставил.. Лампа подмигивает пару раз, видимо перебойное электричество. Толя поблёскивает в отсвете, и в очередное “моргание” лампочки Витя на себя его тянет за плечо. — не забивайте голову ерундой всякой, скоро ведь сражение. Скоро, да. Совсем близко. Поэтому вот он в мысли и погружается, чтоб оттянуть момент предстоящего отъезда. Витя пока ещё и сам не понимает как Карпова провожать будет. Не в аэропорту, конечно же, но и без этого тошно совсем. Сам же Корчной хочет от мыслей избавиться. Прожить эти дни без них совсем, потому что подташнивает с бляшками перед глазами. Потряхивает, разрядами короткими подколенные отдавая. Во сне он с ним, на том самом берегу. В солнце слепящем, но Толя ярче. Жмётся котёнком, целует быстро и боязно. Хороший какой, живой, настоящий. Не уходи, Толь. Но он встаёт, в воду заходя. Щиколотки. Колени. Таз. Рёбра. Шея. Толя пропадает в воде, что становится темнее, поднимая огромные волны вверх. Одной из них Корчного и накрывает, вытаскивает из уз крепкого, и, до недавнего времени, прекрасного сна. Толя рядом. Толя здесь и сейчас. Завтрак в номер, с советскими добавлениями в виде масла на тостах, и ложками варенья поверх. В открытую форточку смолами никотиновыми, на стекле оставляя узоры пальцами. Пусть спит. Они своё уже отбегали.