солнце село — я уже не человек

Хочется сказать, что Витя только его. Как же, блять, хочется! Но Корчной не может. Кивает аккуратно, медленно, но молчит. Если бы вы, Толя, только знали, что [Витю забрали] уже. Что без шансов это всё. Отдан он другому. Тому, с кем никак не побороться. У которого нет никаких способов выиграть. И то, как же Вите больно сейчас. Никому сказать не может. Ни с кем не может разделить эту боль невероятную. С ней и умрёт. К сожалению. К величайшей боли. Трагедии. Такой огромный душевный камень. Какой же [кошмар]. Лежать вот так с человеком, которому жизнь свою отдать даже уже не можешь. Не его она больше, Толь. И, увы, не ваша. Гладит едва ощутимо. [Нежно так]. Пальцами кожу молочную оглаживает. Слова какие-то выводит. Признания. В том, о чём сказать не может. И в том, как любит. Сильно. Невероятно. Бесконечно. Неужели конец Корчного будет таким трагичным? Ну неужели нельзя поставить ошибочный диагноз? Неужели НИЧЕГО нельзя сделать? Он всё отдаст. Всё, что у него когда-либо было и есть. Кроме Толи, конечно же. Ну возьми же ты, чёртова старуха! Что, и капли жалости в тебе не сохранилось? Не примет. Поэтому слеза стекает. Горькая. Одинокая. Как бы не зареветь здесь вот так. Толя же всё совсем неправильно поймёт. И Витя держится. Со всех сил, что у него вообще остались. Пальцы в волосы его пшеничные. Перебирает, а у самого ком в горле горький. И лишь когда слышит сопение под боком. Лишь тогда срывается. Подрагивает коротко. Рот открывает, воздух тихо хватая, и плачет. Слёзы чёртовы глаза жгут. Выжигают. Больно. Но не так. Совсем не так. Самая большая боль здесь и сейчас. Корчной ближе Толю прижимает. Господи. Боже! Ну если ты есть, если ты слышишь!! Что не так он сделал за свою жизнь? За что ты дал ему такое наказание? Неужели он мало в жизни страдал? [С ж а л ь с я]. Витя пытается успокоиться, и удаётся это лишь в один момент. [Рива тебя звали ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠ золотая Рива ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠ Ривка, либо как-нибудь ещё ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠс обрывком ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠ рыба боли ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠ и печали ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠпрости меня, прокляни но не отвечает] Всё правильно, Вить. Всё хорошо. Ты должен умереть. Знаешь почему? Потому что теперь у тебя есть всё. Чёртово звание Чемпиона Мира прямо сейчас в твоей руке. Прямо сейчас ты гладишь Его волосы. Держишь Его за плечо. Он, Вить. Он всё, что тебе когда-либо было по-настоящему нужно. В сон проваливается в бреду. В каких-то обрывках жизни. Хочется уснуть так крепко, надолго. Чтоб как Толя и говорил, с ним раз и навсегда. Видишь, Вить, у тебя самое большое людское счастье. Ты нашёл любовь свою. Нашёл, слышишь? [любовь]. И с ней ты и умрёшь. Любящий, и самое главное — любимый. — доброе утро, Анатолий Евгеньевич. Корчной разлепил глаза уже с двадцать минут, но даже не шевелился. Смотрел молча. Впитывал. Наслаждался. Долго ему не хотелось сказку это разрушать, но ведь нужно же. — как вам спалось, Толь? Не снится ничего сегодня, ни кошмаров, ни падений привычных - ничего ровным счетом. Оно и к лучшему, Витю волновать не надо, да и первую их встречу, после одного большого кошмара портить не хочется, не к месту оно тут. Просыпаешься от того, что жить хочется снова и не от чего больше, ведь солнце в глаза не тебе, а Вите светит, он молчит, дышит ровно, уголком губ улыбается, когда ты ресницами хлопаешь. Раз, ещё раз. Просыпаешься медленно, сладко. На груди у Вити хорошо, не спешишь вставать, вообще больше никуда не спешишь, оно сейчас совсем не к месту. На вопрос не отвечает спустя минут пять, а пока глазами по комнате шарит, по тебе проходится, улыбается, ключицу губами касается, после чего носом в шею тыкается и тихо шепчет: — доброе утро, всё прекрасно, рядом с вами по-другому быть не может, Вить. – нежится рядом, пригретый тобой голубочек, стискивает руками посильнее, чтобы любовь не его одного разорвала. Отдавать же как-то надо, да? Надо. Пока не поздно стало - каждую секунду ловить, легкими в себя внимать каждый вздох твой. Оно всё в памяти отпечатается, ровно, четко, без зазоринки. Он ещё не знает, что от этого только хуже потом будет, чувствует где-то там тревогу, но она еще разлиться не успела, только задумывает. А может исчезнет. Ведь всё хорошо, они сейчас рядом, а значит всё будет хорошо. Значит они счастливы и ничто не сможет этому помешать. Пальчиком по плечу ведет, щекочет, туда же поцелуй легкий ставит и снова укладывается на груди. Глаза сами закрываются. — в душ надо, – на выдохе вылетает, в голове никаких мыслей кроме любви чертовой, первая адекватная за последние два дня, – и вам тоже надо. Груди вздымается медленно, сам он сонный до ужаса, растрепанный, домашний, уютный. Жизнь без костюмов "карнавальных" была бы намного проще, когда без этих всех камер и всего остального. — представляете, Вить, – начинает он вдумчиво, видно, что мысль даже появиться не успела, а он уже вам о ней говорит, – если бы мы и вправду играть не стали до белой горячки и чемпионства? может всё случилось бы иначе? мы бы всё равно встретились, всё равно нашли друг друга, только тогда станет всё легче. уехали бы куда-нибудь и жили в маленьком домике за городом, по утрам пили кофе с турки, любили рядом, не уезжая никогда и никуда, я бы вас обнимал всегда, при любой возможности, целовал, а эта возможность была бы тогда. и в шахматы играли друг с другом, но вечером, когда на столе печенье песочное и чай с мелиссой. потом спать в обнимку и так каждый день и ничего не надо больше. – Толя губы сжимает, вниз смотрит, неприятно становится, на душе скребет. Никогда такого не будет. Ни одной вселенной нет, чтобы играла пластинку с этим сценарием. — я обещаю. обещаю что сделаю все, чтобы вас разрешили. только приезжайте, хоть иногда. – он приподнимается, садится рядом, в глаза смотрит, спрашивает. Есть ли шанс? Ищет. Твоё мнение самое важное. Находит. Есть. — ты первый в душ, я ещё полежу. Толя с душа выходит, ещё более растрепанный, чем до этого, на повторе пластинка с советскими хитами, Витя на кухне что-то делает. Переодеваешься в брюки песочные свою и рубашку Витину клетчатую, белую. Облокачиваешься на косяк. Улыбаешься. — Вить, я тебя люблю, ты знал? – губу закусываешь и глаза тоже улыбаются. Всё хорошо. Карпов состоит из нежности. Он ею пропитан. В детстве недодали, это возмещение. А Витя прост, как два пальца. Он с радостью это всё принимает. Отвечает даже, к собственному уже переставшим быть, но удивлению. Может, Толь. Вы же сами знаете, что мы с вами в этой воде через огонь оказались. — хорошо. Соглашается. Слушать принимается с упоением. Кому нужен этот душ, еда, вода? Вите точно не нужно. Он бы сутки напролёт лежал бы с ним так, да слушал бесконечно много. Только говорите. Картинка Карповым рассказанная в голове складывается лучше, чем математика в начальной школе. Да, было бы. Знал бы только Толя, сколько же на самом деле они упустили, и что всё это уже, увы, не наверстать. По собственной человеческой глупости и трусости. Всё могло бы сложиться совсем иначе. Ещё лучше. Хотя чего. Грех жаловаться. Сейчас Толя был здесь. С ним. Делил постель на двоих. Он целовал так, как Витя уверен был, никого и никогда больше. Не то чтоб для Корчного это разницу какую-то имело, просто как факт. И любит Толя его. Не так как кого-то, нет. Потому что Толя в принципе любит только его. Как и Витя. Витя отвечает не сразу. В глаза молча смотрит, прекрасно зная, что впервые солжёт. — договорились, Толь. Договорились. Жаль только, что пока вы, Толь, будете оббегать весь бюрократический Ад, уже станет поздно. Но вы лучше знайте и верьте, что ещё встретитесь. Может, так и случится. Витя иногда паникёр тот ещё. Как накрутит себе чего-то, чёрт отделаешься потом. Может и жизнь с ним злую шутку сыграет, решив оставить на свете этом. А вы потом по отелям советским прятаться будете до последнего. Витя в душ уходит, перед этим поцелуй оставляя на лбу солёном. Вся нежность в простоте скрывается. В вещах, на которые обычные люди внимания не обращают, в бытовое это забирают, а для них это всё иное. Особенное. В душе хорошо. Свежо. Но задерживаться здесь Корчной не планирует. К тому же судороги в ногах чувствует, уже когда споласкиваться планирует. Блядство. Ну не сейчас же. Он на всё готов пойти, лишь бы Карпов не понял ничего, и не дай боже, не увидел его таким. Витя, объективно, уже и без этого в том возрасте, когда лишний раз щеголять не хочется. А так и вовсе без пяти минут рассыпается. Вот бы остановить время. Вот бы вспять себя. Их. Молодость. Всё переиграть бы. Но в жизни, как и в шахматах. Обратных ходов не существует, а партия всегда имеет конец. Таблетки в руку, а сами банки прибирает в ящик, предполагая, что Толе там делать нечего, да и названия ему ничего не дадут. Возвращается, первым же делом встречаясь с разнеженным телом на кровати раскинутым. Ангел. ЕЙ богу ангел. К возвращению Толи Витя уже приодеться успел в трусы и халат. Пластинку завёл, аккурат с лучшими сборниками из некогда родины. Сам варганит уже шакшуку, нарезая мелко зелень для украшения, ну и конечно же запаха, который ляжет поверх аромата от чеснока. — нет, Толь. правда? Через плечо глядит, улыбаясь не прикрыто совсем. Дразнится, может. Раскидывает зелень в сковородке, и лопаткой разделяет половины, раскладывая те сразу же тарелки. — с вас.. Головой кивает на хлеб с мазалкой. В номер уже успели подать воду с лимоном, в переводе на русские рубли аж за целых 15 рублей! [по нынешнему курсу 200]. Наверное вкусная.. очень. Из источника может какого? Но всё пусто, это же для Толи. Корчной для него всю Землю перевернёт при необходимости. Никогда не скажет и не покажет, но всё сделает. — и присаживайтесь, пожалуйста. давайте завтракать, я безумно голоден. у вас какие-то планы на сегодня? Завтра уже игра. Завтра. Фотограгируешь всё это, внутрь складываешь. По полочкам каждую улыбку, глаза глубокие, думающие. Только рядом с тобой легче становится, будто когда ты рядом не надо этого напускного, который "лишь бы для людей". Толе нужен Виктор Львович, а не его производные. Шахматы нужны. И чтобы любили чуть сильнее, чем игру. Так чем же не рай сейчас? Он стоит весь расслабленный, готовит, тебя слушает. Ты, Толь, как всегда, один говоришь, не заткнуть совсем. — Виктор Львович, вы ценник видели на бутылке? куда же так тратиться, Вить. А ценник и вправду не сняли, там правда на европейское, но он уже наловчился на переводы, так что не скрыть тебе, Вить, своего бездумного расточительства. Брови к носу сдвигает, помогает тарелки поставить, вилки все под одним углом у него лежат, ножи тоже. Зато кровать раскурочена и незаправлена, белое одеяло пола касается и все это один человек - Толя Карпов. За стол садится с громким "C4". Карпов, ей богу, угомонись уже а? Ну сколько можно с шахматами своими лезть, вот он, перед тобой, смотри, все твои игры его не стоят, ну! Бери, давай, каждую секунду впитывай, фотографируй, в рамочку и внутрь сердца на склад. Так нет же, мы опять свою шарманку заводим. В глаза смотрит. Улыбается. [И г р а е т] Вилку в руки и вперед, следующий ход, и еще, и еще, а вот уже и Спасский-Фишер вырисовывается. Про еду забывает напрочь, ногой по привычке качает под столом, губу закусывает. Столько времени прошло, да, Вить? А всё одно и об одном и том же. И ничего не меняется. Кроме ребенка. Жены. Морщинки небольшой на лбу. И большой болезни, которая поражает вас обоих. Ничего, кроме смертельной любви к тебе в нем больше нет. Живет этим дышит. Тобой. И игрой тоже. Помнишь, да? Без тебя играть не будет. Без тебя нет смысла [играть]. На брошенное замечание [уточнение] Корчной лишь усмехается. И никакого рубля ведь чертового не жалко для/ради Карпова. Жаль, что ценность далеко не в этом. И такие вещи это единственное, в чём он сможет навсегда остаться рядом. Блокнот, и какие-то воспоминания, что со временем начнут стираться. Ужасное ощущение. Корчной ведёт пальцами вперёд, обхватывая фигуру. Игры. То, благодаря чему теперь у них есть это всё. И то, на чём всё должно закончиться. Было бы славно. Ест нехотя, в игру вслед за Толей увлекаясь. Параллельно наблюдает ещё больше обычного. За таким привычным, совсем не изменившимся с годами Карповым. Годы. Звучит ужасно страшно, по сути этим же и является. Прошёл не один день и месяц до их этой встречи. Но ощущалось это всё так, словно они совсем не расставались. Вот, Толя в привычной манере кусает губы, продолжая в думах трясти ногой. Вестибулярный аппарат точно ни к чёрту. — шах, Анатолий Евгеньевич. За завтраком [игрой] прошло уже добрых десять, двадцать, сорок минут. Они успели начать вторую, параллельно попивая сделанный в процессе чай. Ещё несколько лет назад, поворачиваясь к Карпову, Корчной ощущал бы подставу каждой клеточкой тела. Сейчас же всё было наоборот. Лёгкость. Спокойствие. Доверие. Так это, кажется, называется у обычных людей. У обычных, но точно не у этой парочки. — играем значит. Где-то на третьем часу выговаривает Виктор Львович, славливаясь улыбка с Карповым. Красивый. В лучах дневного света волосы ярче обычного. Сразу же вспоминаются дни проведённые в Багио. Пляж. Вода. Песок. Т о л я. [как легко потерять, а потом с огнём и днём не сыскать] [завтра будет лучше, чем вчера] Жизнь у Карпова точно будет долгой и насыщенной. А простятся и налюбятся вдоволь они уже там. Если разрешат, конечно же. А если нет, ток чёрту там Их всех, они сами напишут правила. Им уже далеко не в первой ведь. Любая боль по какому принципу отступает, интересно? Из-за таблеток принятых ранее, или всё-таки чудодейственный Карпов?