В объятиях божества

      Солнце клонилось к закату, спеша оставить небу на память о себе кровавые росчерки. Горизонт рассекал утробно рокочущий вулкан: нерушимый, тянущийся к небу монолит, который стоял века до того, как Содружество впервые вступило на Тир-Фради, и, вероятно, простоит ещё века после его падения.       Что, судя по всему, наступит уже скоро.       Курт сбросил хворост на землю, смахнув пот со лба. В отдалении завыла стая ульгов, словно оглашая скорое наступление часа ночной охоты, однако Курт знал, что бояться ему нечего, даже уйди он в лес хоть в одной рубашке – она не позволит, чтобы кто-то ещё дотронулся до его тела, кроме неё самой.       Он горько усмехнулся. «Она». Ему уже сложно называть её по имени даже в своей голове.       А ведь имя у неё некогда было. Вивьен. Вивьен де Сарде.       Получив новую порцию пищи, костёр ярко вспыхнул, фыркнув снопом искр, и Курт вновь бездумно уставился в жадное пламя. Неизвестно, кончится ли его ожидание сегодня, или, может, ей захочется поиздеваться, оставив его наедине с муками совести на несколько дней. Молодое божество всё меньше напоминало ему женщину, которую он знал долгие годы, но всё же было узнаваемо обидчиво.       В руках Курта вдруг оказался такой привычный и чудом не потерянный им в море точильный камень. Его сухой скрежет по металлу и надрывный звон в момент прощания с мечом звучали для наёмника, как музыка. Эта мелодия умиротворяла и напевала ему о тех временах, когда жизнь его была предельно проста и однозначна: сражайся с честью, будь верен лишь золоту и никому не показывай, что скрыто за вязью шрамов. Был ли он тогда счастлив? Нет. Но в те времена его это нисколько не волновало. В те времена он был намерен браво послужить своей гильдии и отчаянно пасть в бою, защищая какого-нибудь брата по оружию. Ярко пылать и быстро сгореть – никаких прочих целей он для себя в жизни не видел пока… Пока не появилась она.       Сперва до зубной боли раздражающая его своей извечной капризностью, столь свойственной всем высокородным отпрыскам. Затем забавляющая Курта настырностью, с которой она стремилась доказать всем и каждому своё превосходство, право на громкое имя и высокий пост. Год за годом её упорство и страсть, великодушная доброта, озорной характер и глаза цвета горного льда становились ему всё дороже, проникая всё глубже за его нерушимый барьер.       Курт и не заметил, как леди де Сарде заменила ему солнце. Как неожиданно забота о благополучии этой амбициозной, но в то же время чуткой к несправедливости девушки – способной заступиться за притесняемых туземных торговцев или рисковать собой, стремясь сохранить жизни молодым солдатам в лагере Рольфа – превратилась для него из сухой строчки контракта в смысл его существования. Он готов был вечно оставаться подле неё в качестве свирепого сторожевого пса, не смея мечтать ни о чём большем, находя своё ежедневное счастье в свете обращённых к нему взглядов Вивьен. И она прекрасно осознавала, какой властью обладает над ним, бесстыдно пользуясь ей, но никогда не упиваясь. Никогда она не была с ним жестока. Раньше никогда не была.       Рука Курта всё быстрее скользила вдоль лезвия, и в холодном отражении огня внутри металла ему начали чудиться обожаемые изгибы, колыхания медовых локонов и плавные движения любимого тела.       Курт мучительно хорошо помнил, как де Сарде, насмешливо назвав идиотом, впервые утянула его в свою спальню. Всё происходящее в ту ночь казалось ему совершенно нереальным, ожившим сладостным сновидением. Теперь-то он понимал, какой живой и настоящей была она тогда в его объятиях. Податливая и отзывчивая на все его касания, Вивьен томно шептала, цепляясь за его плечи с такой силой, словно желала срастить их тела воедино: “Обещай всегда меня любить! Обещай, что никогда меня не оставишь!”. И Курт обещал, ведь слова давались ему с лёгкостью дыхания. А про себя добавлял, что защитит от любого зла засыпающую на его груди с блаженной улыбкой женщину, в объятьях которой познал настоящее счастье.       Но в итоге он предал каждое... Данное... Ей... Слово!       От чересчур резкого движения рука с точилом сорвалась, и предплечье обожгло острой болью. Курт с гневно колотящимся в груди сердцем совершенно безучастно наблюдал, как влажно поблёскивающие струйки чёрной, в неясном свете огня, крови лениво сбегают вдоль его руки. Но стоило первой тяжёлой капле, просочившейся сквозь его пальцы, упасть в прелую листву, как сильный порыв ветра, заставивший пламя костра боязливо склониться, окружил наёмника ласковым вихрем с пьянящим ароматом скошенной травы.       Предвестник её появления.       В такие моменты его грызла вина, оживляя в памяти их последнее, настоящее объятие. Жар безудержно сжимаемого им тела Вивьен, который Курт чувствовал даже сквозь толстый металл кирасы. Жадность, с которой он дышал ею, уткнувшись в растрёпанные медовые волосы, потемневшие от крови недавно убитых тенланов, пытаясь вобрать в себя всю, без остатка. Страх, с которым он размыкал те объятия, боясь никогда её впредь не увидеть.       "Только вернись" – шептал он, нехотя отпуская де Сарде на встречу с обезумевшим братом.       Ничего прежде Курт так сильно не желал.       И впервые в жизни его желание исполнилось.       Курт помнил то странное ощущение, когда впервые порыв свежего ветерка принёс с собой аромат её волос, а знакомый тихий шёпот холодком облизнул ему шею; как поначалу думал, что это – игра пошатнувшегося от горя разума, отчаянно цепляющегося за мысль, что Вивьен ещё может возвратиться. Что где-то там, в глубине этой проклятой горы, за пределами его понимания, ей удалось выжить.       И Вивьен действительно вернулась к нему – сначала в мелочах, которые было легко принять за случайность: в шелесте кружащей листвы, произносящей его имя, в тёплых каплях дождя, чьи прикосновения ощущались так же, как её пылкие влажные поцелуи; иногда – в холодном речном потоке, когда Курту казалось, что его словно обвивают гибкие руки, а в волосах скользят её тонкие пальцы. Впоследствии её присутствие – неустанное и повсеместное – становилось всё осязаемей и ощутимей: Курт стал чувствовать её дыхание на своей коже, видеть, как струи дождей рисуют её силуэт и отчётливо слышать доносящийся из-за спины голос, которому он в какой-то момент начал отвечать, ещё сильнее походя на безумца.        А однажды она просто появилась в его комнате, сидя на подоконнике. Вивьен была обнажена – отныне она не считала, что ей требуется одежда. Тело её теперь пестрело зелёными наростами – подобными тому, что прежде закрывал её скулу. Кожа с виду стала походить на кору молодого дерева, но на ощупь осталась такой же горячей и нежной, какой запомнил её Курт. Из светло-медовых, чуть вьющихся волос тянулись изящные побеги, обрамляя голову Вивьен причудливым венцом. Льдистые глаза внимательно смотрели на него с прежней насмешливостью, а алые, как клубника, губы растянулись в знакомой озорной улыбке.       В ту ночь Курт ощущал лишь всепоглощающее счастье от воссоединения с любимой женщиной, которую вновь мог сжать в своих руках; от возможности вновь дарить ей наслаждение и дышать её стонами.       Вопросы он начал задавать уже позже, и Вивьен охотно делилась с ним своими грандиозными и на первый взгляд прекрасными планами по созданию нового мира. Успокаивала его мелодичным шелестом листвы, уверяя, что счастлива как никогда, вновь засыпая у него на груди.       Курт старался убедить себя, что она – всё та же женщина, которую он любил, и по-прежнему нуждается в его защите. Он держался за эту веру, как за единственный уцелевший островок его рухнувшего мира. Вивьен действительно казалась прежней – ревнивая к признанию, гордящаяся своей силой, вновь щедро дарующая ему свою страсть и всеми силами стремящаяся заставить его улыбаться. Но со временем он стал замечать, что её нежный шепот легко превращался в шипение змей, стоило Курту не уделить ей внимание тогда, когда она его желала. Он всё реже покидал её лесную обитель, ведь вслед за ним в Новую Серену приходили угрюмые тучи, затопляя город слезами Вивьен. Речи её тоже становились день ото дня всё жёстче, особенно если Курт пытался обсудить с ней вымирающий от малихора народ материка, благополучие которого ещё недавно так много значило для его возлюбленной.       В один из дней на рынке он, совершенно не задумываясь, улыбнулся молодой торговке, что, отдавая ему свежий хлеб, пожелала хорошего дня. Хлёсткой пощёчиной ударившая ветка ближайшего дерева дала Курту понять, что его богиня не потерпит подобного оскорбления. Рассечённую до крови щёку он бы легко ей простил, но, возвращаясь утром обратно в лес, наёмник обнаружил оставленное прямо на тропе, словно предупреждение, окровавленное тело девушки. Её лицо было истерзано клыками зверей до неузнаваемости, но вся плоть осталась на костях. Хищники разодрали несчастную вовсе не из чувства голода.       Курт не желал в это верить, но он точно знал, кто эта девушка.       Ужас осознания разлился по телу ледяным огнём. Это была её месть.       Когда он, трясущийся от бессильной ярости и выпачканный в грязи свежевырытой могилы, явился к богине и настоял на объяснениях, та лишь склонила голову, словно дикая птица, и произнесла со скрипом узловатых ветвей: «Как ты не понимаешь! Ты мой избранник!»       В тот момент последние иллюзии Курта и рассеялись, обнажая чудовищно жестокую правду: его Вивьен умерла навсегда, унеся с собой его вырванное сердце.       Мысли о том, что он подвёл её, допустил, чтобы она превратилась в подобное создание, сводили Курта с ума, заставляя до хрипоты орать в темноту и чувствовать, что его заперли в бесконечном кошмаре. Он никак не мог примириться с тем, что женщина, в душе которой нашлось достаточно тепла и света, чтобы полюбить его, несмотря на самые чудовищные шрамы, и помочь оставить тёмное прошлое лишь пеплом на подошве сапог, могла стать… этим. Та, что смогла заставить его поверить, будто он достоин счастья и волен выбирать свою судьбу, теперь сама душила его волю, хотела присвоить себе из прихоти. А Курт никак не мог найти в себе сил отказаться от неё, пусть даже и такой изменившейся.       Она всё чаще его звала, и он неизменно являлся, по-прежнему неспособный сопротивляться её приказам. Но теперь Курт отчётливо ощущал, как его Вивьен тает, словно неясная дымка утреннего тумана, из которого проступает нечто совсем иное, всё сильнее походящее на чудовище в теле любимой женщины. Сила Тир-Фради вытесняла собой всё нежное, человечное и чуткое, что жило в сердце его возлюбленной, оставляя лишь то, что было под стать дикой, необузданной природе.       Её некогда нежные касания, что будто сращивали плоть его старых ран, стали терзать Курта, раздирая кожу шипами дикой ежевики. В ней больше не было заботливого тепла, теперь она опаляла его жаром раскалённой пустыни, заставляя наёмника замирать от вековечной мерзлоты её взгляда.       Вивьен была богиней его мира. Но богиня этого мира была уже не Вивьен.       Решение навсегда покинуть её и этот проклятый остров стало для Курта болезненной, отчаянной попыткой спасти себя. Вырваться из когтистых лап капризного божества, что шептало ему по ночам о любви, всё сильнее сжимая в удушливых объятиях. Но он не смог и этого.       Неистовый шторм настиг «Княгиню Морей», стоило судну едва покинуть порт. Молния, кровавым зигзагом разорвавшая весь небосклон, ударила прямиком в мачту, отчего та протяжно застонала, покосившись, а затем рухнула, как срубленное дерево. Огромные волны, словно голодные звери, бросались на корабль, отрывая от корпуса огромные куски, а вспоровшие судну дно зубы подводных скал окончательно предрешили его судьбу и всех, кто на нём находился. С ужасом наблюдая, как океанская бездна утягивает к себе жалкие останки парусника, Курт различал в громогласных раскатах грома злорадный женский смех.       Очнулся он, конечно, невредимым, вновь на берегу проклятого, злополучного Тир-Фради, среди обломков и десятка бездыханных тел погибших по его вине навтов.       Как бы хотел Курт, чтобы всё случившееся оказалось лишь его сумасшедшим бредом, а то и вовсе чудовищным сном.       Но боль в пораненной руке отрезвляла, вокруг костра сушились его пропитанные горькой солью моря вещи, а из темноты приближался мучительно знакомый силуэт.       Она невесомо опустилась рядом на колени и, даже не взглянув ему в лицо, потянулась к ране. Курт не сопротивлялся, когда она поднесла её к губам, лёгким дуновением бриза заставляя жгучее пламя боли утихнуть, а затем, размазав по коже последние выступившие капли крови, с грустью провела вдоль пореза изящным пальчиком.       Он так долго обманывал себя, что она любит его по-прежнему. Любит, как своего защитника; как мужчину, способного понять и принять все её недостатки. Любит, как равного себе.       Но в сверкающих в ночи холодным светом звёзд глазах не было и толики тех чувств. Они смотрели на Курта с покровительственной хозяйской заботой, словно он – её обожаемый ручной зверь.       Закончив с лечением, богиня как ни в чём не бывало устроилась у мужчины под боком и положила голову ему на плечо, царапая шею побегами своей "короны". Она казалась такой же спокойной, как замшелые корни растущих кругом вековечных деревьев. Курт силился отыскать в себе гнев или страх, что должен был бы испытывать к ней, но ощущал внутри лишь пустоту.       Спрашивать «зачем» было без надобности – ответ был Курту и так известен, и потому с его губ сорвалось лишь горькое:       – Зря ты это сделала.       – Ты сам виноват, – осуждающим тоном ответила богиня, и окружающий воздух тут же наполнился острым запахом приближающейся грозы. – Ты ведь понимал, что я остановлю тебя.       – Даже ценой стольких жизней?       – Любой ценой! – отстранившись, сердито заявила она, словно поучая неразумного ребёнка, и ветви окружающих деревьев надрывно заскрипели, но стоило Курту взглянуть на её пугающе грозное, но всё равно прекрасное лицо, как она тут же смягчилась и тихо прошептала шумом дождя, – Как же ты до сих пор не понял? Я не могу тебя потерять.       Нет, Курт не понимал. Не мог найти объяснения неудержимой жажде де Сарде держаться за него. Она ведь получила всё к чему стремилась: силу, с которой никто не смел спорить, власть управлять целым миром. Зачем же ей сдался он? За что она продолжала его истязать?       – Отпусти меня, – выдохнул он, наконец, чувствуя, как от этих слов её пальцы сухими сучьями впиваются ему в кожу.       – Ты обещал, что никогда не оставишь меня одну! – её обиженному тону вторили отдалённые раскаты грома.       – Ты ведь уже навечно связала себя с другим. Так зачем тебе я?       Каждый раз при упоминании Константина его богиня мрачнела и лишь заявляла, что Курту не стоит его опасаться. В ответ наёмник лишь нервно посмеивался. Уж божьего гнева в лице своего бывшего воспитанника Курт боялся меньше всего. Стоило ли удивляться, что молодой бог не смел перечить капризам своей некогда возлюбленной кузины? Будучи человеком, Константин всегда подчинялся ей, с чего бы это должно было измениться в их бессмертном союзе?       – Только в твоих объятиях я чувствую тепло и любовь, – неожиданно нежно произнесла она, проводя своей прохладно бархатной ладонью по его колючей от многодневной щетины щеке.       – А с ним? – тихо уточнил Курт.       – А с ним… я ощущаю силу.       Курт уставился на болезненно вздрагивающие угли костра.       – Отправившись к сердцу острова, оставляя за спиной меня и всех наших соратников проливать за тебя кровь, ты сама сделала этот выбор. Ты предпочла силу, а не меня, – он говорил это сухо, уже давно пережив всю полноту боли её предательства.       – Я стала божеством, Курт. Богам делать выбор ни к чему. Теперь я способна получить всё, что хочу! – яростно выпалила богиня и в следующее мгновение уже прижала Курта к земле, плотно обхватив его горячими бёдрами и выдыхая прямо в губы, – А я хочу тебя!       Её властный поцелуй со вкусом лесной мяты был по звериному диким, а пальцы до боли вцепились ему в волосы. Поднявшийся вихрь согнал с ветвей ночных птиц, увлекая опавшую листву в завораживающий водоворот полуночного танца. Она разбивалась об его грудь волнами прибоя, обволакивая медовым ароматом полевых цветов. Губы Курта скользили по каплям росы, покрывающим всё её тело. Богиня поила его опьяняющей свежестью своих стонов, лунным светом любовно очерчивая каждую впадину шрамов. А когда содрогалась в его руках яркими вспышками молний, Курт ощущал её всю: от сверчков, робко поющих в траве, до рокочущих зло водопадов; от пригнутых к земле ажурных листьев папоротника до остро торчащих к небу скал; от холодных потоков ручьёв до, стучащего в жерле вулкана, горячего сердца.       – Без тебя, любимый, мой новый мир не идеален, – слышал он её шёпот в своей голове.       – А я не хочу жить в мире, где нет тебя, Вивьен, – с болью отвечал он, уткнувшись в мягкую копну медовых волос.              Сидя утром уже в одиночестве перед умирающими углями костра, Курту оставалось лишь надеяться, что молодая богиня не так всемогуща, как думает. Последняя встреча, в которой он не смог себе отказать, ничего не изменила. Он принял решение ещё там, на берегу, и теперь уверенно сжимал в ладони отполированную рукоять мушкета. Ему оставалось лишь убедиться, что порох успел достаточно хорошо просохнуть.