Особенности научного дискурса

Подростковый бунт Бан Чан начал с того, что признался родителям, что хочет стать орнитологом, когда вырастет. Мама тогда схватилась за сердце и попятилась к креслу, чтобы трагично в него упасть, причитая, как такое могло случиться, неужели они с отцом плохо его воспитали. Папа просто молча покачал головой. Характер у него был, конечно, спокойнее, но уже по его отрешенному молчанию Чан понял, что тот ожидал от старшего сына иного. Чан предполагал такую реакцию, но чувствовал необходимость сказать все, как есть, самостоятельно, потому что это было лучше, чем если бы родители узнали все от кого-то из учителей или случайно спалили его за просмотром «Жизни птиц» по дискавери. Чан понимал, что такова жизнь, это его природа, он ничего не мог поделать с тем, что ему были интересны птицы: их повадки, крики, клювы, перья, лапки. То как они гнездились, как ухаживали за птенцами, как взмахивали крыльями. Но к сожалению, его семья с трудом могла это принять, даже когда он вырос, закончил институт и стал заведующим лабораторией. Его родители легко приняли его ориентацию («Мама, папа, я гей», — сказал он за ужином. «Мы в курсе, дорогой. Передай, пожалуйста, соль», — просто ответила мама). Они поддерживали его любовь к музыке и даже немного надеялись, что он станет музыкантом, если это заставит его отказаться от выбранного им пути, но их надежды были тщетны. Чан любил птиц. Действительно любил. И ему было тяжело, что каждый семейный обед так или иначе скатывался в эту тему. Чан разочаровал их, потому что даже младшие дети выбрали то, что было им по душе. Все они были герпетологами: мама изучала ящериц, папа — лягушек, сестра выбрала себе змей, а брат — крокодилов. И тут Чан со своими пернатыми. Ханна ехидничала, что первый блин комом, но Чан к тому времени уже готовился к получению степени, а она только закончила институт, так что ее мнение не учитывалось. В академической пищевой цепи она была самым слабым звеном, а вот мама-академик ощущалась страшнее. Папа был хотя бы профессором, но мама находилась в самом верху иерархии. Вообще, конечно, несмотря на все эти нетрадиционные научно-семейные отношения, Чан знал и чувствовал, что его любят, хоть и не понимают: мама готовила пироги, когда не была занята работой над грантами, защитами и университетскими скучными совещаниями и находила для него время вечерами, если ему нужно было высказаться, дабы пережить событие в нарративе, а папа в детстве возил его в сиднейский зоопарк Таронга и даже стоял рядом с ним, слушая, как тринадцатилетний Чан извергает из себя случайные факты обо всех птицах, мимо которых они проходили, хотя его самого, конечно, несло к аквариумам с лягушками. Проблема в том, что эта непоколебимая уверенность в родительской любви только усиливала ощущение социальной неловкости и непохожести, которые Чан носил в себе с того самого момента, когда впервые прошел мимо отдела с земноводными и пресмыкающимися, не взглянув на них, к огромным закрытым сетками птичникам. И к сожалению, это только усиливалось со временем и в итоге привело к тому, что в 32 года Чан перманентно чувствовал собственное одиночество. Носил его в нагрудном кармашке и иногда, когда оно особенно капризничало и вырывалось, невольно демонстрировал окружающим. У него не было постоянных отношений, а разовые встречи приносили усталое разочарование от нелепых телодвижений, заканчивающихся тем, что партнеры (или сам Чан) уезжали на такси, чтобы не ночевать вместе с малознакомым человеком на сбитой влажной постели. Из более стабильных вариантов самые долгие отношения, насколько Чан помнил, с прибавлением времени, когда он с парнем сходился-расходился, бросал-мирился, и с округлением в большую сторону затянули его почти на два года, полные слез и пережитой депрессии, и он был особенно благодарен матери, которая слушала его хлюпающие монологи и гладила по спине. Самые короткие заняли две недели, из которых полторы они с партнером не общались, а потом тот прислал какой-то дурацкий пост с секс-позами (Чану было 17, и он не был готов к настолько интимным отношениям), после чего Чан послал парня к черту и добавил в черный список. Итак, Чан действительно был одинок долгие годы, что не мешало ему иногда влюбляться в тех или иных людей, с которыми он работал или встречался. Но почти никогда эти влюбленности не длились долго. Чану нравилось влюбляться. Заряд бодрости и сладкого томление, которые дарили ему эти чувства, он вкладывал в работу, публикуя, например, монографию раньше задуманного срока, как бы посвящая ее объекту любви (было, впрочем, у него и такое, что на одну монографию приходилось сразу несколько любовей, но говорить об этом Чану никому не хотелось — свою продуктивность он обычно объяснял исключительно любовью к предмету изучения и желанием сделать мир немножко лучше, расширив общечеловеческую область знания). В тот день он как раз подписал контракт с научпоп издательством на книгу, подготовка которой заняла у него последние пару лет. Конечно, оставалось сверстать все, отрисовать обложку, вычитать (и Чан уже мысленно ругался с редактором, который будет вычитывать его книгу, защищая каждое предложение, выкристаллизованное его упорным трудом, упрямостью и тремя экспедициями черт знает куда и зачем, чтобы изучить, в числе прочего, особенности гнездования попугаев вида «Зеленая розелла» (Platycercus caledonicus) на острове Кинг, Тасмания. Статья, посвященная сравнению гнездования разных видов розелл, три месяца назад привела к жаркой дискуссии на поле научного журнала, и Чан был горд неожиданной популярностью его самого как ученого и розелл как птиц, с которыми можно делать науку, а не только держать дома в клетке. Он сидел в кофейне, рядом с университетом, разбирая почту, на которую пришел целый ворох писем (которых могло быть меньше, будь Чан строже со студентами, а сами старосты добросовестнее), и пил кофе с каким-то салатом, который, очевидно, не был ростбифом. Чан хотел ростбиф или на самый крайний случай фиш энд чипс, но часы показывали только три, и он обещал себе плотный ужин, так что приходилось давиться травой. Письма не заканчивались уже вторую чашку. Чан невидяще пролистал работу некого, он бросил взгляд на первые строчки, Хван Хенджина и закатил глаза. — О, проверяете мою работу, профессор Бан? — смешливый мужской голос за его спиной заставил Чана дернуться, и он больно ударился коленом. Это заставило кого-то позади рассмеяться. Чан обернулся и невольно был вынужден посмотреть вверх: парень стоял почти вплотную к его креслу, и его рост явно превышал рост Чана, впрочем, Чан прищурился, возможно не больше, чем сантиметров на 10. — Вы — Хван Хенджин? — строго спросил он, не совсем уверенный, что определил правильно. Лицо парня казалось ему смутно знакомым, но людей Чан запоминал немного хуже, потому что у них не было оперения, клювов и хвостов. Хотя у этого Хван Хенджина хвост явно был — выбившиеся из него прядки красиво обрамляли лицо. Чан загляделся. — Йеп! Глобальный кибер-университет, кафедра английского языка. Вас приглашали прочесть нам несколько лекций о птичках в рамках межуниверситетской мобильности две недели назад. «О птичках» — услышал Чан. О птичках! Какой-то мальчишка назвал дело его жизни «о птичках»! О, теперь-то он, конечно, вспомнил то ощущение беспомощности, которое он почувствовал, когда президент университета вызвал его к себе два месяца назад и попросил прочесть цикл лекций «на свой вкус» для гуманитариев на английском. Чан был единственный билингв, присутствующий на тот момент в кампусе, поэтому он и не смог спихнуть это дело на кого-то другого. Он придумал, что им рассказать, прописал это себе на листочках, а потом кто-то из студентов спросил у него, что ему реально нравится в области его исследования, и его понесло. К (не)счастью, у него и презентации к какой-то конференции были с собой (они совершенно очевидно не подходили для неподготовленного слушателя, но там были картиночки). Возможно ли, что он немножко увлекся, и студенты запомнили не тему лекции, к которой он столько готовился, а краткий и весьма увлеченный доклад «о птичках»? — И как вам птички? — вежливо улыбнулся Чан, надеясь, что от улыбки не разит холодом слишком явно. — Если честно, ничего не понял, но было круто. Что ж. По крайней мере, это было честно. Честность Чан уважал. Странным образом дурацкое признание заставило его расслабиться. — Если честно, я тоже ничего не понимаю иногда, — усмехнулся он и жестом предложил присесть. Хенджин вежливо отказался, сказав, что ждет друзей, но его столик вот там, и если профессор Бан захочет присоединиться (это было странно и больше в духе Австралии, чем Кореи), он и его друзья будут рады пообщаться с профессором. Чан вежливо отказался в ответ. И когда Хенджин отошел, внезапно почувствовал себя старым. Расхламление почты вмиг опротивело, и он с трудом перевел взгляд обратно на планшет, скривившись от письма Хенджина, как от зубной боли. Может его английский и был хорош, но эссе, которое он прислал, нельзя было назвать иначе, чем отвратительным. Чан пометил в ежедневнике, что нужно взглянуть на него еще раз вечером, и ткнул в следующее письмо. От выпитого кофе сердце билось где-то под челюстью. Хотелось есть. Еще хотелось домой, но через час у него должна была начаться пара в родном университете Кёнхи, а потом он хотел заглянуть на полчаса в лабораторию, а потом… Чан сбился. А потом он опять откладывает возвращение в пустую квартиру. Чан скосил глаза на столик Хенджина — тот выглядел счастливым. Поправлял волосы, много смеялся, глядя то на одного своего друга, тоже блондина, который, рассказывая какую-то историю, то и дело жестикулировал руками с очаровательными крошечными лапками, то на другого, натянуто улыбающегося, как будто эта встреча успела ему смертельно надоесть за те полчаса, что они сидели в кафе. Чан почувствовал к нему необъяснимую близость. Ему тоже здесь смертельно надоело. Он попросил счет. Ближе к ночи Чан вспомнил про непроверенное эссе Хенджина и открыл почту уже с ноута, ища файл, который ему отправили. С отчаянием он осознал, что за прошедшие часы писем только прибавилось, и теперь папка «Входящие» подсвечивала 60 непрочитанных. Чан знал, что ему было бы спокойнее, если бы это число не превышало, скажем, 4-5 штук, но он не хотел напрягать лаборанта, на котором и так висела куча работы бумажной, электронной и изредка перепадаемой научной, не считая отслеживания их общелабораторной электронной почты, и просить его просматривать еще и его, чанову, личную почту казалось ему превышением должностных полномочий. Возможно, имело смысл нанять секретаря. В принципе, Чан мог позволить себе помощника и из своих средств, но идея попросить для начала финансирование от университета… Над этим стоило подумать. Чан открыл текстовый файл и потер подбородок тыльной стороной ладони, как он делал всегда, когда задумывался. Ему нужен был помощник, чтобы что? Первым пунктом он вписал: разбор почты. А рядом: знание английского в совершенстве, японский/китайский желательно. Чан (его лаборатория, их университет) сотрудничал со многими зарубежными вузами. Последнюю его экспедицию оплачивал Сидней. Он вел научную переписку, в которой помощнику, конечно, не нужно разбираться, но было бы здорово, если бы он мог сортировать все письма, удалять спам, бесполезные рассылки и все подобное, но для этого важно понимать хотя бы общую тему письма. Ох, а если бы помощник еще и собирал в папки работы студентов, проверяя, чтобы файл каждого эссе содержал в названии имя студента, а еще внутри было имя и эссе, а не что-то сомнительного содержания (иногда студентки присылали Чану свои фотографии, и он это ненавидел). Следующим пунктом он вписал: административная работа. Немножко подумал и добавил рядом восклицательные знаки, потому что это было даже хуже, чем фото, хотя иногда ему казалось, что нет ничего хуже, чем фото. А еще ему нужен был кто-то, кто будет вести календарь встреч и личный, напоминать Чану, если он про что-то забыл, возможно, облегчать ведение переписки, оформлять командировки, а еще…, еще… и еще… Спустя полчаса раздумий Чан осознал, что не знает, как справлялся без помощника раньше, и поставил на таймер письмо президенту университета. Собеседования проходили отвратительно. Чан расстраивался. Писем не становилось меньше. Чан ушел в отпуск, но надеялся, что пока он неделю будет тусить со своей семьей в Сиднее, ему напишет кто-то адекватный. Никто не написал. Кроме Хван Хенджина, чье эссе Чан так и не проверил. Кроме Хван Хенджина, который отлично владел английским языком, у которого могли быть соответствующие профилю курс деловой переписки и второй иностранный язык и который выдержал как минимум пять полноценных лекций по естественнонаучной области знания, сидя на первой парте и слушая, как Чан периодически срывается на лекции «о птичках»!!!