Особенности научного дискурса

Чан слепо пялился на приглашение, нелепо разложившееся на столе, контуженный до оглушительной тишины. Тишины такой, будто череп обили внутри плотным бархатом, который не пропускает ничего извне. Чан повторил про себя: «Дорогой Кристофер! Приглашаем тебя на на торжественную церемонию нашего бракосочетания. С любовью, Ханна и Оливер». С фотографии, вывалившейся из молочно-белого конверта на пол, на него смотрели два незнакомых счастливых человека. Какую-то женщину в голубом сарафане обнимал темноволосый загорелый мужчина. Он широко улыбался, показывая зубы. Она была беременной. Неужели это моя сестра? — подумал Чан. Поверить в это не удавалось, но чем больше он обращался к фотографии, тем явственнее проступали черты Ханны. Смешные путающиеся волосы, которые Чан заплетал ей в косы перед школой, рассыпались по плечам волнами. Маленькие ручки, которыми она обнимала его, когда он улетал в Корею, лежали на округлом животе. Некрасивая смешливая девочка, которую он помнил, выросла и превратилась в прекрасную молодую женщину. Как такое может быть, что моя сестра беременна и выходит замуж? — пытался понять Чан, чувствуя, как печет в груди. Как такое может быть, что моя сестра, которая младше меня на восемь лет, нашла человека, с которым она захотела стать одной семьей? — пытался понять Чан, не понимая, на самом деле, обидное «почему она, а не я?». Собственное одиночество смотрело на него из отражения в зеркале туалетного столика. Ни семьи, ни детей, ни собственного дома — жалость к себе вдруг запекла глаза, и Чан посмотрел наверх, вдыхая через приоткрытый рот. Ресницы мокро слиплись. Вся его жизнь в эту минуту неожиданно показалась бессмысленной и пустой. Он уже не был так молод, как раньше — в октябре ему предстояло войти в возраст Христа. И Чан чувствовал, что в отличие от Христа, он так и не совершит ничего великого. Он не сделал значительных открытий, не стал гениальным ученым. Как был, так и остался никем. Все эти годы он только и делал, что упускал возможности: детство, молодость, зрелость. Детство прошло мимо него, когда он воспитывал брата и сестру. Сам ребенок, он не мог позволить себе игры и школьные приключения с друзьями, потому что дома ждала голодная Ханна, которую нужно было научить читать и писать, и голодный Лукас, с которым нужно было слепить из пластилина крокодила для выставки в детском саду. Став студентом он изо всех сил учил профильные предметы и корейский, потому что его язык не был совершенным, несмотря на то, что сам Чан был австралийцем только во втором поколении. Его родители переехали в Сидней по программе квалифицированной миграции и дома всегда говорили по-корейски. Каждый семестр Чан только и делал, что сражался с собой и другими, вел напряженную войну, чтобы стать лучше, сильнее, прыгнуть выше остальных. Он был так горд, когда ему предложили продолжить обучение, а потом пригласили работать! Оглядываясь назад, он вдруг почувствовал себя обманутым. Обещанное пение птицы, которое можно услышать только в предрассветный час, он случайно проспал. Обещанная себе счастливая жизнь, стоит только постараться, обернулась тотальной смысловой девальвацией. Чан знал, что все его переживания — лишь симптомы подступившего кризиса среднего возраста, но впервые знание не давало ему ощущения спокойствия: даже понимая, что именно заставляет его чувствовать себя так, он не мог перестать так себя чувствовать. Он снова бросил взгляд на фотографию, и почувствовал, как его распирает ощущение несправедливости жизни. Почему именно его младшая сестра любима и счастлива, а он, доктор биологических наук, самый молодой заведующий лабораторией в Сеуле, а может и во всей Корее, одинок? Неужели он хуже Ханны? Мысли об одиночестве закономерно привели к the мыслям о Хенджине, которые крутились в его голове со дня признания в любви. Они как-то легко начали иногда спать вместе, и Чан как-то легко продолжал говорить Хенджину, что влюблен в него, и тот как будто отвечал взаимностью, но при этом Хенджин всегда целовал его на прощание и уходил, когда с сексом и обнимашками было закончено, и Чан не знал, что думать. Он не знал, были ли они в отношениях, но думал, что не были. Значила ли их связь что-то для Хенджина, или Чан был просто удобным приложением к должности? Начать работать в университете — галочка, переспать с начальником — галочка. Чан был влюблен, как кошка, думать не мог о чем-то другом, о ком-то другом. Чувства стерли лица и фигуры прохожих, и он больше не заглядывался на симпатичных парней, потому что в его голове была живая фотография, на которой ветер трепал волосы запрокидывающего в смехе голову Хенджина. Чан был влюблен. Чан был так влюблен. Так влюблен, что мысленно говорит «мы занимаемся любовью» вместо «мы спим вместе», «мы трахаемся», «мы занимаемся сексом». Потому что лежа после того, что действительно было сексом, трахом и «мы спим вместе», он не держал партнера за руку и не разглядывал золотистые крапинки на радужке. И тогда он не знал про количество ложек сахара в кофе, про шрам на коленке и родинку на безымянном пальце, про созвездие Ориона из родинок на спине, из которого он под хихиканье Хенджина целовал только Бетельгейзе. Мы занимались любовью, — думал Чан, прижимая пальцы к губам, пытаясь задержать ощущение прощального поцелуя. И думал так же, когда оглядывался и видел растрепанную постель и один на двоих стакан воды на полу у матраса. И думал так же, когда шел рядом с Хенджином по улице и ловил себя на том, что рассматривает его профиль. Чан отгонял идею того, что Хенджин с ним из-за чего-то, что Чан дает ему, но страх преследовал его, как овод, и тогда он вспоминал про почти десять лет разницы в возрасте, про разницу в должностях и переживал, что Хенджин просто может бояться ему отказать, что побег из его квартиры — это буквально побег от монстра, которым стал Чан. И тогда все внимание, проявленное к нему Хенджином, легко ложилось в традиционную корейскую концепцию, что старшим нужно угождать. И тогда ему казалось, что рано или поздно Хенджин оставит его, как оставлял Чан других и как оставляли Чана другие. Как оставил его мужчина, с которым Чан был вместе почти два года. Я разлюбил тебя, — сказал он тогда, и это оказалось даже обиднее измены, потому что Чана не променяли на что-то получше, а просто от него отказались, как отказываются от надоевшего йогурта в супермаркете или перестают покупать печенье, которое до этого приводило в восторг. Я старался как-то это исправить, но я не смог влюбиться в тебя снова, прости, — сказал он тогда, и это так разрушило Чана. Я разлюбил тебя, я разлюбил тебя, я разлюбил тебя, — Чан повторил про себя многократно его слова, пытаясь вытащить из них хоть какой-то смысл, хоть какую-то истину, которая бы его устроила, но в итоге добился того, что яразлюбилтебя стало просто набором случайных букв и потеряло смысл совсем. я-р-а-з-л-ю-б-и-л-т-е-б-я, — повторил он и сейчас, беззвучно шевеля губами, но как повторенной слишком много раз фразе, так и Чану не удалось обрести значения после его утраты. Чан продолжал вести свои лекции и шутить со студентами, будто ничего не случилось, но тревожный ход его мыслей, набравший скорость накануне вечером, не собирался останавливаться. — Поднимите руки те, у кого есть домашние животные! Кошки или собаки, например. Отлично, спасибо, можете опускать. Вы, конечно, замечали, что они регулярно сбрасывают шерсть, а еще, что она меняет свои характеристики, да? Ну там зимой много пуха, весной это все лезет, и это буквально повсюду, да? Так вот, у птиц тоже бывают линьки в определенные сезоны года. И сейчас мы поговорим о том, как так вышло, что перья, которые вы видите на чучеле попугая в углу, это вовсе не те же самые перья, с которыми этот попугай родился. Все в этом мире имеет свой временной промежуток, хаха. Все в этом мире имеет свой временной промежуток, но что если Чан всегда был только таким временным промежутком, временным вариантом, парковой кормушкой для птиц, под крышей которой можно переждать дождь, а потом отправиться домой? — Когда ты собираешься отправиться домой? — спрашивает мама, которой Чан звонит вечером, цепляясь взглядом за очередную карандашную заметку. Он трет подбородок тыльной стороной ладони и смотрит вверх. На белом потолке нет дат. Приезжать не хочется, но свадьба сестры… Чан никогда себе не простит, если пропустит ее. Даже если его тошнит от эксклюзивного приглашения только на одну персону. — Почему ты ничего не говорила мне? — спрашивает он, и в морщинках у маминых глаз читает, что она просто не подумала об этом, что все кроме Чана были в курсе, потому что находились рядом и видели происходящее в жизни Ханны своими глазами, ей даже не пришло в голову, что он мог не знать, — прости, я понимаю. Это просто… Это ранило меня. Не конкретно твое молчание, но сам факт того, что она младше, но при этом уже такая взрослая, — мама улыбается, и Чан кожей впитывает тепло ее взгляда. — Ничего не случилось, но мам, почему-то я чувствую себя таким несчастным, таким одиноким, и мне так себя жаль. И я не могу справиться с этими чувствами, мам. Мне кажется, что вся моя жизнь не стоит абсолютно ничего, потому что вот он я, жалуюсь тебе на жизнь, а вот она, моя младшая сестра между прочим, стоит такая счастливая и беременная и готовится выйти замуж за человека, в которого влюблена. — Все хорошо, милый. Знаешь, я много лет так упорно занималась наукой и строила карьеру, что только после выхода на пенсию поняла, что никакая наука не стоила того, что я не заметила, как вы росли. — Я люблю тебя, мам, — смаргивает слезы Чан. — И я тебя, малыш. Обнимаю и целую в носик. Привет от папы. Хорошо кушай. Почему ты поняла это только сейчас, — всхлипывает Чан, когда экран гаснет. Почему ты поняла это только сейчас, когда я уже вырос без тебя? Защиту выпускной работы Чонина назначают на день свадьбы Ханны. Хенджин согревает дрожащие руки Чана в своих огромных ладонях и говорит: я здесь. — Я здесь, — говорит Хенджин, и Чану становится на самую малость легче.