Особенности научного дискурса

Они так и не обсудили, что происходит между ними. Хенджин в тот вечер просто выскочил за дверь, как только Чан выпустил его из объятий, и вот уже вторую неделю Чан чувствовал его отсутствие каждый раз, когда оказывался в лаборатории. Он продолжал оглядываться по сторонам, но на диване не был неряшливо брошен рюкзак, украшенный пинами и лентами на язычке молнии. На спинке стула не висела теплая рубашка, которую Хенджин обычно надевал на футболку, когда выходил на улицу. Карандаш и пара ручек уже целую неделю оставались на своем месте в петле ежедневника. Чану казалось, что он провалился в прошлое, где Хенджина не было, или что он проснулся спустя полтора месяца комы, при которой Хенджин был просто произведением воспаленного бессознательного. Как будто что-то поменялось в нем самом, в Чане, а мир так и остался на своем месте и крутился вокруг привычной оси, и ему не было никакого дела до Чана и его одиночеств. Хенджин не исчез. Он продолжал выполнять поручения Чана в дистанте, каждый вечер отправлял письма с заметками по почтовым ящикам (понемногу начиная перетягивать на себя часть работы Чонина за доплату, чтобы тот мог готовиться к своим экзаменам и дописывать дипломную работу). Пару раз они даже созванивались на той неделе, чтобы обсудить работу на следующий месяц и решить несколько мелких вопросов. Иначе говоря, все было нормально, но эта нормальность Чана больше не устраивала. Он скучал. И он не знал, как сказать об этом Хенджину так, чтобы на него не давить в том случае, если Хенджин хочет сохранить исключительно рабочие отношения и жалеет о поцелуе. Чан загонялся, что все испортил. Как старший именно он должен был остановить это любовное безумие. Они оба были пьяны, в первый раз не целуются по пьяни. Но в то же время, Чан отлично помнил, что сам за весь вечер выпил только рюмку соджу, а Хенджин, кажется, и вовсе ограничился пивом в барбекю, а потом пил только сок. Они не были пьяны. Они сделали ровно шаг каждый навстречу друг другу до того, как их губы столкнулись, и руки Чана оказались в волосах и на шее Хенджина, а руки Хенджина на его плечах и талии. И в том, что они потом чудом не снесли чанов холодильник, когда Хенджин прижал его к ближайшей вертикальной поверхности, тоже нет его, Чана, вины. Все было обоюдно, и поцелуй был тоже обоюдный. Горячий, голодный, жадный. Вылизывающий. Хенджин не скулил в поцелуй только потому, что это, кажется, был сам Чан, но он не уверен. Все смешалось. Чьи-то руки гладили голую кожу под рубашкой, и чьи-то руки царапали голую кожу под футболкой. В памяти Чана были только горячие мокрые губы — все остальное с того вечера он помнил пятнами. В памяти были только горячие мокрые губы и бешеные, дикие глаза Хенджина, в которых отражался Чан, и их тяжелое дыхание смешивалось, пока они смотрели друг другу в глаза, оторвавшись на секунду. Безумие. Чан оперся лбом на ладони, лежащие на столе, и подумал: это безумие. Он не видел выхода. Всегда, когда он не видел выхода из ситуации, он звонил маме, потому что мама была академиком, а это на две ступени выше, чем был Чан. Он нацарапал себе заметку карандашом в уголке ежедневника и начал собираться домой. Сплит на потолке направлял холодный воздух прямо на его столик. Перед Чаном стояла огромная миска риса, тарелочки с панчханом и горшок с кипящим кимчхиччигэ, красным ровно настолько, чтобы Чан уже жалел о своем выборе. Он потыкал палочками тофу в супе и подхватил маленький кубик свинины. Во рту резко запекло, и он заел остроту рисом, подхватил с крохотной тарелочки пластинку ярко-желтой редьки. Редька звонко хрустела, и Чан немного повеселел. В ложку он набрал немного ядерно-алого бульона с кусочком тофу в серединке и на нее же подхватил немножко риса. Сочетание заставило его зажмуриться от удовольствия. Соевые ростки, заправленные кунжутным маслом, тоже захрустели на зубах, и Чан невольно нырнул в воспоминание о том, как Хенджин аппетитно ел огурец, почему-то заедая им заказанный закусочный салат, и смеялся над тем, что Чан, заказавший аналогичный закусочный салат к рису с курицей, занимается каннибализмом. Чан, никогда раньше не придававший значения созвучности своего имени и панчхана (банчхана, панчана, банчана) тогда подавился, и Хенджину пришлось долго бить его по спине, давясь смехом, пока Чан пытался откашляться и не умереть настолько глупо. Чан моргнул и посмотрел на миску риса перед ним, на горшок с супом и тарелочки с закусками, как будто они могли дать ему ответ на вопрос, почему он чувствует себя одиноким. Есть резко перехотелось. Даже больше — стало тошно от ситуации и какой-то пустой злости непонятно на что. Он кинул быстрый взгляд на телефон. Экран подсвечивался уведомлением о новом сообщении, и Чану не требовалось разблокировать его, чтобы узнать содержание сообщения, потому что в такое время ему писал только Хенджин. Он отложил палочки и длинно выдохнул, считая до трех, а потом вытер вспотевшие от волнения ладони и отправил сообщение: «Давай встретимся?» «Сейчас?» За окном кафе уже смеркалось, но Чан не чувствовал, что время такое уж позднее. «Если ты можешь — то сейчас», — и он скинул геолокацию. «Я тут рядом, буду через 10 минут». Опутанный тревожным ожиданием Чан снова почувствовал голод, но кусок в горло не лез. Резко вспомнились недолеченный гастрит и суровое лицо врача, запретившего ему соленое, кислое, острое — Чан хмыкнул, глядя на стол перед собой. Кроме риса и воды ему ничего с него взять было нельзя, и он назло (то ли себе, то ли суровому врачу из воспоминаний — все равно получалось как-то по-детски) потянулся к редьке, потому что она вкусно хрустела. Хенджина он почувствовал, когда тот только вошел в кафе, несмотря на то, что сам Чан сидел спиной к двери. У Хенджина была легкая, танцевальная походка, почти бесшумная, но он широко размахивал руками, и Чан хорошо запомнил шорох ткани, производимый этим жестом. Он улавливал этот шорох и почти беззвучную вибрацию шагов даже за дверью кабинета, даже в шумном гуле кафе, как будто все его тело было настроено на частоту, испускаемую Хенджином. Чан моргнул и силой воли заставил себя не оборачиваться, не двигаться, оставаться на месте. Он умел замирать, как неживой, чтобы птицы его не пугались. На нем сейчас черная худи с большим карманом спереди, — подумал Чан, — узкие серые спортивные штаны и кепка. За спиной черный рюкзак. На ногах белые кроссовки на толстой пружинящей подошве. Он не накрашен. Волнуется. Хенджин приземлился на диванчик напротив него, и крылья его тонкой пудровой блузы заставили Чана широко распахнуть глаза. — Уф, ого, ты набрал — ты съешь столько? Тебе же нельзя острое! Можно я утащу твои палочки? Капец, мы столько гуляли, что я так обрадовался, что могу сбежать к тебе, когда ты написал. Ай, остро-остро-остро, — Хенджин замахал растопыренными пальцами перед ртом, и его рукава мягко заколыхались, но обомлевший Чан все еще переживал облегающие кожаные штаны, которые были на Хенджине, и его мартинсы на толстой рифленой подошве. — Ау, ты в порядке? — обеспокоенно пощелкал пальцами перед его лицом Хенджин. Чан не был в порядке. Ничто не было в порядке. Кимчи и что-то тяжелое и ревнивое (кто мы?) встало ему поперек горла, но вместе с тем Чан как будто чувствовал себя на пороге открытия нового вида птиц. Вида, который носит пудровые струящиеся блузы с отложным воротником и кожаные штаны. — Да, я… Ты… — Чан постарался собрать мысли, но они не собирались. — Ты очень красивый, — это было не то, что Чан хотел сказать, но по крайней мере он не произнес слово «охуительно», — охуительно красивый. Блять. То есть прости. То есть… — Он закрыл лицо руками и простонал от осознания собственной тупости, — прости, ты настолько красивый, что мой мозг отказывается работать. Чан любил честность, даже когда быть честным значило показывать себя настолько нелепым, насколько это вообще возможно. — Спасибо, — пробормотал Хенджин, и оторвав руки от лица Чан осознал, что тот смутился. Дымка румянца сделала его еще более похожим на небожителя, и Чан опустил взгляд на стол, чтобы не сказать еще чего-нибудь, что сделает ситуацию хуже. Как говорить с таким Хенджином, он не понимал, и сам неожиданно почувствовал смущение, чего не было уже очень давно. Чан снова оглядел Хенджина, насколько позволял стол, и жадно впитал каждую деталь, чтобы отложить этот образ в мыслепортфель, где уже был Хенджин в лучах солнца, смеющийся Хенджин, растерянный Хенджин, трагичный Хенджин с разбившейся чашкой в руках, улыбающийся Хенджин, улыбающийся по-другому Хенджин, Хенджин, смотрящий на него голодным жадным взглядом сразу после поцелуя, Хенджин, Хенджин, Хенджин. Господи, да я влюблен в него, — подумал Чан, потому что когда пришел Хенджин, он обнаружил, что больше ничего кроме него не видит. Нам нужно поговорить, — подумал Чан, протянул руку через стол и накрыл своей ладонью ладонь Хенджина. И сказал просто: — Я скучал. Они гуляли по парку рядом с университетом, и держались за руки. Возможно, не стоило делать этого так близко к непосредственному месту работы — нравы в Корее были строже, чем в Австралии, где рос Чан, или в Лас-Вегасе, где учился в младшей и средней школе Хенджин, но уже темнело, и Чану просто хотелось побыть вместе подольше. Приглашать к себе он его боялся, потому что знал, что не удержится. Трогать Хенджина и целоваться хотелось нестерпимо. Чан уже знал, что его губы будут на вкус, как персиковый бабл-ти, и как мог держал себя в руках. В отчаянном нежном порыве он поглаживал большим пальцем руку Хенджина в его руке. Спустя полчаса шатаний уставший и продрогший Хенджин остановился посреди дорожки и решительным голосом заявил, что либо они сейчас поедут греться к Чану, либо дальше Чан несет его на ручках. Персиковый бабл-ти, — вспомнил Чан и немножко нервно заказал такси, не зная, чего ожидать. Квартира встретила привычным запахом дома. Незаправленную постель было видно практически с порога, но все это было неважно, потому что Хенджин поцеловал его, как только закрылась дверь. Хенджин дышал загнанно и Чан улыбнулся в поцелуй. — Все хорошо, — сказал он. — Не спеши, ладно? Я здесь. И он поцеловал его сам, как хотел поцеловать, когда не обнаружил на стуле чужой рубашки, а на диванчике — рюкзака, как хотел поцеловать его каждый раз, когда ощущал его отсутствие рядом. Он ласково прижался своими губами к губам Хенджина и дотронулся языком до нижней, прося того приоткрыть рот. Хенджин подчинился, и Чан на мгновение оторвался, чтобы нежно прижаться снова. Его пальцы огладили лицо Хенджина и заправили выбившуюся из пучка прядку за ухо. Чан приоткрыл глаза — ресницы Хенджина дрожали — и он снова улыбнулся в поцелуй. Хенджин в его руках ощущался так тепло и правильно, как должен был. Поймав ритм поцелуя, заданный Чаном, он и сам стал отвечать ему. В порыве чувств его рука сжала рубашку Чана, и мизинец задел голую кожу на животе. Чан громко выдохнул, и Хенджин коснулся голого живота уже намеренно. — Все в порядке? — спросил он. — Да, — прошептал Чан, — как далеко ты хочешь зайти? — Как далеко ты позволишь мне? Чан на секунду задумался, уже чувствуя, как возбуждение набухает у него в животе, заставляя член понемногу натягивать ткань брюк. — Без проникновения. Хенджин кивнул и оторвавшись от его губ, поцеловал в челюсть. Спустился к шее и укусил где-то на стыке. Чан резко вдохнул и выдохнул со стоном. — Хенджин, — пробормотал он, теряя голову, — Хенджин, мне не двадцать лет, я не готов трахаться, как животное, у двери, когда у меня есть кровать, — и услышал смешок. — Понял, — и Хенджин потянул его в сторону спальни. В секунды, не занятые Хенджином, Чан присел на матрас и стащил с ног носки, пытался было расстегнуть рубашку, но Хенджин уже навис над ним и зажал его запястья в своей руке — Чан поразился тому, какой он сильный. Ему не делали больно, а сам Чан не пытался вырываться, но даже так он чувствовал, с какой твердостью его держат чужие руки. Он наклонил голову немного набок и иронично приподнял бровь. Хенджин опрокинул его на кровать поцелуем, прижимая запястья Чана к матрасу над его головой. Чана вело не столько от того, что Хенджин держит его, сколько от того факта, что Хенджин может держать его так. — Смотри на меня, — приказал Хенджин, и Чан почувствовал, как член прижался к животу, — обхвати правой рукой запястье левой, — Чан выполнил, и Хенджин, ласково погладив его по торчащей тазовой косточке, продолжил: — Ты не можешь двигаться, пока я не разрешу. Что за хрень, — подумал Чан, — какого черта происходит? Но Хенджин в этой роли был таким горячим, что Чан не смог не кивнуть. Ощущение передачи власти и ответственности в руки Хенджина приносило ему странное удовольствие. Хенджин снова погладил его живот, цепляясь за тазовую косточку, и Чан простонал. Обычно он был тихим в постели, но сейчас сдерживаться не получалось. Хенджин улыбнулся. — Умница, детка. Нихуя себе, — невнятно подумал Чан, когда от слов Хенджина внутри поднялась огненная волна, — то есть это нам нравится? этого нам не хватало? А потом Хенджин наклонился к его шее, и Чан разучился думать совсем. Чуть приподняв голову над матрасом он слепо смотрел, как Хенджин расстегивает его рубашку, спускаясь поцелуями все ниже, а потом его пальцы погладили член через брюки, и Чан задохнулся. Это было слишком остро, и этого было недостаточно. Хенджина было недостаточно. — Пожалуйста, — попросил он, и Хенджин перевел взгляд с его ширинки на Чана и ухмыльнулся. — Пожалуйста что? — Пожалуйста, Хенджин, пожалуйста! И Хенджин его поцеловал. — Не спеши, детка, ладно? — сказал он в губы Чана. — Я здесь, — и поцеловал его снова. — Я люблю прелюдии. И раз уж мы без проникновения, я хочу сделать тебе приятно иначе, — и он снова прижался губами к губам Чана. Рука, на которую Хенджин не опирался, погладила живот Чана, и тот заскулил. Хенджин прижался лбом к плечу Чана и признался, — ты мне охренеть, как нравишься. Чан, балансирующий на грани впервые от одних только поглаживаний живота, тоже не удержался: — Я влюблен в тебя.