забываемое

Встреча с Дайнслейфом — как удар по голове. Он выглядит драматичным всезнайкой, потерявшим нечто важное, о чём ему напоминает Люмин. Это видно по глазам, которые уже ей самой напоминают о ком-то другом. Они у него странные, полные недосказанности и мрачных секретов. Паймон редко разбирается в людях, почти не может разглядеть ложь. Стоит отвлечь её блеском, и она сорокой метнётся за подкинутой в воздух монеткой. Это её слабость — звон монет, шелест купюр, хрустящая корочка сочного мяса. Простые звуки простых желаний. Дайнслейф это нечто возвышенное, стойкое, чёткое. Паймон соткана из неровностей и лоснящейся ткани. Она примыкает плотнее к Люмин, которая смеётся и, когда он отходит, спрашивает: — Ты что, ревнуешь? Паймон, конечно же, говорит «нет», искрится визжащим протестом, несогласная, чеканит: — Ни капли лжи, — и она действительно не лжёт. Это не ревность, Люми. Милая Люми, это нечто более глубокое, что я не хочу раскапывать. Встреча с Дайнслейфом, она уверена, несёт им перемены. Или смерть. Или нечто хуже смерти. Или какую-то херню. Паймон идёт следом, шаркая белой подошвой по пыльному асфальту. Его осанка точёная, будто каменная. Тёмно-синее, почти чёрное пальто развевается, шелестит полами, ещё немного — и развязанный пояс будет хлестать её по щекам. Люмин идёт с ним бок о бок, обсуждает нечто, во что ей не хочется вслушиваться. Глубокий голос звучит как бездна. Дайнслейф — собирательный образ всех томных таинственных мужиков. Она ищет в нём только нудное, только такое, чтоб можно было злиться с причиной. То, что он мутный, ведь считается? Паймон ест без аппетита, журчит газировкой, облизывает солёные после картошки пальцы, пахнущие душистым мылом. Он подаёт ей салфетку — очень галантно, полный манер, отставив свой зелёный чай в бумажном стаканчике — и ей хочется напакостить ему почти беспричинно. — Спасибо. Люмин прекрасно видит, что она не в восторге от него. Дайнслейф — тоже, но ему всё равно. Он пришёл, чтобы уйти. Это видно по его глазам. Возможно, это тоже её задевает. Паймон думает: не для меня, так для неё — сделай вид, что эта встреча имеет хоть что-то, кроме цели. Дайнслейф по типу личности — клинок. Конечная цель клинка — рубить, резать, вспарывать, приводить к логичному итогу. Паймон по типу личности — часы. Вечно идёт по кругу и указывает пальцем на время, место, на людей. Ну, это самое, ну, не похожи они. Уверяет. — Я недолго побеспокою вас, — говорит он в холле очередной гостиницы, где они останавливаются на ночь. Люмин, как кошелёк и финансовая грамотность, расплачивается за стойкой регистрации. — Потерпи ещё немного. Понимаю, что я не самая приятная личность. Ох, заткнись, обворожительный блондинчик. Этот снисходительный печальный тон только распаляет. — Перестань, — Паймон жмёт губы в тонкую линию. Её неприязнь и не должна иметь оправданий. Иногда люди не сходятся — это нормально. Паймон не сходится со многими. Ей не привыкать. — Делай своё дело. Она тебя наняла, всё-таки. — Верно. Деревянный диалог, от которого аппетит не посещает её и за ужином. Паймон любит еду, любит готовку Люмин и готовить с Люмин, любит изучать кухни и блюда. В последние дни ничего из этого не приносит ей радости, даже когда Люмин берёт в супермаркете её любимое мороженое и яблочный сок. — Хей, зефирка, смотри, что я взяла, — подкупает, как обиженную малолетку. Люми, милая Люми, спасибо, но это не обида — нечто глубже, что нет никакого желания раскапывать. — Ну, а ты, Дайн? Любишь мороженое? Он смехотворно ест пломбир на палочке, пытаясь сохранить невозмутимый вид. Паймон прыскает. Ну хоть что-то человеческое, хоть какой-то проблеск чего-то, что может вызвать у неё улыбку. На самом деле она не ненавидит Дайнслейфа. И не хочет его ненавидеть. Кто вообще хочет ненавидеть кого-то? Это тупо. Это неприятное чувство — злая чесотка, зуд, липкая патока отвращения. Просто он мутный. Просто хочется его побуллить, побесить. Дайнслейф подаёт ей салфетку — всё так же галантно — и она марает его пальцы соусом. Препротивно лыбится, вызывая у Люмин приступ смеха, а у него искреннее непонимание. — Баловство, — вздыхает. — Не что иное, — Паймон кивает, облизывает пальцы. Ни капли лжи. — Привыкай, пока ты в команде. — Потом отвыкнешь, — заканчивает за неё Люмин с улыбкой. Он пришёл, чтобы уйти. Это не секрет — всего лишь пятьсот моры в его кошельке. На заправке воняет бензином и шинами, Дайнслейф заправляет бак, щурится, поглядывая на солнце. Люмин играет в тетрис, 8-bit негромко льётся по салону, Паймон лежит на заднем сидении и ест чипсы. Он наказал ей не лизать пальцы и вытереть их салфетками. Паймон, конечно же, их облизывает. Из окна на неё смотрит пара раздражённых голубых глаз. Аквамариновых, поправил бы он. — Какого чёрта, Дайнслейф, это самая вкусная часть! — Не в моей машине. — Ни крошки в твоей машине не останется, успокойся. — Не ругайтесь, — Люмин тянет последний глоток колы и протягивает ему стакан через окно. — Я не служанка, — он закатывает глаза. — Верно, ты напарник. — Медовые глаза горят теплом и просьбой сгонять до мусорки. — Ни крошки в твоей машине, так? — Непомерное количество вашей наглости не перестаёт меня поражать. Люмин отправляет ему воздушный поцелуй и лезет к Паймон за чипсами. Тоже облизывает пальцы, улыбается на её одобрительный взгляд. Дайнслейф садится, пристёгивается, не трогается с места, пока не слышит два щелчка. Выруливает с заправки и смотрит в зеркало заднего вида. — Ради всего святого, прекрати лизать пальцы. — Нет.