забываемое

Паймон хватается за пшеничную косу, обозлённо выкрикивая: — Придурок! Дайнслеф перехватывает занесённую для удара руку Вестника, бросается с ним в сторону. Паймон мелкая, юркая, быстрая, прошла с Люмин сотни перепалок, засад и осталась жива. Поэтому увернуться один раз — не что-то из ряда вон. Итер не предпринимает новых попыток вырубить её. Медовые глаза — один в один с её, но холоднее — смотрят в ответ. Если долго вглядываться в бездну, бездна начнёт вглядываться в тебя. — Я уже всё сказал. — Нет. — Коса в кулаке — волосы липнут ко вспотевшей от напряжения коже, костяшки горят яростно-белым. — Она ждала тебя, она искала тебя. Ты старший брат, так что не оставляй её. Последние слова колятся особенно сильно. По иголочке впиваются между ребёр, по десяток на каждую секунду, пока он молчит. Итер похож на неё, но лишь как отражение. Холодное, пыльное зеркало. — Это моё дело, — не даёт ему и рта открыть, отвечает наперёд. Голос Люмин, зовущий их по именам, полон дрожи и влаги подступающих слёз. Она рвано ступает вперёд, останавливаясь на третьем шаге. Столь непохожая на себя, мягкая, нерешительная. Цыканье. Паймон дёргает его за косу, когда пальцы в чёрной перчатке сжимают её горло. — Не надо! — Люмин срывается на бег, на крик — истошный, отчаянный, потерянный. — Итер, не надо! Молю тебя! — Прекрати, — выдавливает из груди с последним вздохом, — расстраивать её. Крашенные в синий ногти впиваются в руку, нога пинает в колено. Но размытое лицо напротив не вызывает ненависти. Наверное, даже если он убьёт её, Паймон не будет злиться. Итер — непредсказумое бедствие — ослабляет хватку. Шею перестает сдавливать, она падает на колени, жадно и часто вдыхая застоялый воздух. Тёплые руки опускаются на плечи, заправляют волосы за уши. Лицо Люмин красное, соль влажно блестит в глазах, цветной пластырь на щеке почти отклеился. — Уходит, Люми, он уходит, — она подается вперёд, врезаясь в неё и не понимая, почему Дайнслейф садится рядом, осторожно поднимая белые пряди, осматривает след на её шее. — Дайн? Мы же… — Того не стоит, — он качает головой, опуская руку на её плечо. Паймон стирает слюну с подбородка рукавом, сглатывет, вдыхает. — Чёрт, — обида в её голосе звучит так, будто это её потеря, будто её личная трагедия. Люмин трёт влажные веки, падает на задницу в белой полуюбке, складывает локоть на колено. Блякает с чувством. Пренастоящим, пребольшим. Зарывается в чёлку, тянет её вниз, сжимая зубы. Выдыхает. — Пойдём, — Дайн поднимается первым, первым отходит — его лицо покидает напряжение. — Нас поимели. С этим надо смириться. Паймон роняет смешок. Сиплый, отвратно громкий в шуршащей тишине. — А ты привык, да? Он не отвечает. Люмин и Паймон сидят сзади вместе. Держатся за пыльные руки, голова на плечо, голова — на голову. Близко, тесно, молча. Дайнслейф выруливает с кривой тропы заросшего храма, только заглянув в зеркало, смазывает пальцем красное над губой. Шмыгает кровью. Дорога от начала до конца тонет в безмолвии. Руки на руле нервно ёрзают, постукивают по кожанному чехлу. Паймон обводит сбитые костяшки Люмин пальцами, гладит запястье. Влажные капли падают ей на чёлку. К полночи они возвращаются в гостиницу. Люмин признаётся, что вряд ли уснёт, продолжая пялиться в окно, сидя на подоконнике. Вертит в руке заколки, ощупывая их, как в первый раз, скользит подушечками пальцев по глазури. Паймон укрывает её плечи пледом, не решаясь на объятия. — Я пойду к Дайну. Люмин кивает. Его комната почти напротив, лишь дверью левее. Девятая. Два коротких стука, «входите», Паймон дёргает ручку вниз. — Ты знал. С порога. — Ты знал. Она ненавидит его глаза. Зрачки-пики, — как у Кэйи — длинные ресницы, шрам на правой стороне. Ложь и укрытие правды. Лицом в снег, темечком о бетон. И он кивает, не колеблясь. — Я знал. Паймон жмурится, сползая по двери. Влажные волосы колтунами путаются под загривком, мочат футболку. — Я ненавижу тебя, Дайнслейф. — Я знаю.