that was stupid

света было так много, что касамацу он резал уставшие за день глаза. массивная люстра под потолком, будто они не на банкете, а в зале театра, еще прожектора возле маленькой импровизированной сцены – все это электрическое и яркое преломлялось сквозь бокалы в руках, бриллианты в ушах, фальшивые вежливые улыбки. так много, что у него начинали веки гореть изнутри, но весь здешний свет в один миг стянуло в две ясные, устремленные на него точки – и касамацу, как старую лампочку, прошибло током. ничему на земле не гореть ярче, чем эти глаза. кисе кинулся к нему на шею, и это был самый искренний жест, что видели сегодня сцены этого зала. касамацу для проформы отпинался от него, но объятие состоялось и выбило весь воздух из груди. его тяжелая ладонь скользнула кисе по плечам, обтянутым скользким шелком нежно-голубой рубашки. этот цвет ему всегда шел. – какими судьбами, касамацу-семпай? тот стушевался, на миг почувствовал себя лишним. рассказал, что на мероприятии присутствует исключительно, как начальник службы безопасности для всей это разноперой шушеры. кисе ответил обезоруживающей честностью: обычно моделей, задействованных в рекламе, никуда потом не зовут, но он напросился на вечеринку исключительно от скуки. – дела у тебя пошли в гору, я смотрю, – юкио осекся, побоявшись, что прозвучал слишком грубо, поэтому поднял на кисе глаза, убеждая в доброте своих намерений, – я рад за тебя. с ним нельзя было так – необдуманно, резко; жаль, что он не сразу это понял. кисе почесал свой затылок, улыбнулся широко, и касамацу подумалось, что у него виниры. – да ничего особенного, – в его смущенности было ничем неприкрытое кокетство. хвататься было бы для него последним делом. а вот считать все свои заслуги случайностью – вполне привычным. они оба вполне вписывались в окружающие их декорации, с той лишь разницей, что кисе должен был быть у всех на виду, а касамацу – в тени чужого веселья где-нибудь за кулисами, но они стояли бок о бок, еще немного и коснутся плечами. один параллельный мир соприкасался своим рваным краем другого, и это казалось не ошибкой системы, а долгожданной гармонией. кисе не удавалось скрывать то, как сильно стало ему легче в присутствии касамацу – больше, чем знакомого, почти что родного. они потеряли связь друг с другом по череде неосознанных глупостей: то стало неудобно писать, то боязно быть навязчивым, то попросту не было сил выдерживать формальности. отсутствие возможности просто прийти и сесть рядом – на парту, за которой сидел касамацу, на скамейку в раздевалке, на соседнее сиденье в автобусе – оказалось смертельным. их связь и так была тонкой, порваться ей не стоило ничего, но кисе все еще чувствовал обрывки синих нитей, что висели у него на запястьях, как обереги от сглаза. мимо пробежал официант с полупустым подносом, и кисе ловко умыкнул у него бокал шампанского. – странно, что ты меня не видел, – пожал он плечами. – я не интересуюсь всем тем, что снаружи. касамацу был вытянут как по струнке, будто нес службу на посту, а не должен был вальяжно откинуться на барную стойку, чтобы созерцать блестящий муравейник в центре зала, а потом до кисе дошло, что это и правда была служба, сковывающая его по рукам и ногам. – наверное, тебе нельзя даже выпить на рабочем месте? – я не пью. – ну конечно, – хмыкнул кисе и опрокинул в себя бокал до дна. он завидовал этой твердости, правда. всегда хотел быть человеком, который держит обещания, говорит то, что думает, и честен в своих намерениях. когда касамацу говорил "нет", оно означало абсолютное, непоколебимое, необсуждаемое "нет" без всяких "но". даже если очень хочется и никому не рассказывать. кисе привык быть этим самым "но", что находило себе укромное местечко в жизнях многих, кроме юкио, потому что никаких полутонов и противоречий, помнишь? рёта силился вспомнить, говорил ли касамацу свое действительное "нет" тогда, лет шесть назад, в старшей школе, когда кисе не хватило смелости и наглости поставить вопрос так, чтобы от него нельзя было уйти. и касамацу ушел, потому что никому ничего не обещал. они это даже не обсуждали, потому что кисе боялся, а касамацу черт знает почему. присущая ему однозначность высказываний работает только тогда, когда они озвучены вслух. он и забыл, каково это – чувствовать себя снова жалким, но это ощущение было как растянутая одежда, которую ты носил в детстве. она свободно сидела, уютно пахла и отдавала временами, по которым скучалось; поэтому кисе встрепенулся и залез в нее до конца. под жалостью к себе его ожидало чувство вины за очередную несостоятельность. все так же ничего из себя не представляешь. – кисе, – позвал его касамацу уже громче, и тот вынырнул из своих мыслей, уставившись на него удивленно, – мне кажется, это за тобой. касамацу был внимателен, поэтому сразу заметил прицельно уделяемое им внимание: через весь зал прямо к ним ледоколом плыли две наряженные барышни. он смутно помнил, кем они приходились компании, но это было вторично. тем, что заставило его предупредить кисе о надвигающейся опасности, была старая привычка беречь его от проблем. рёта рядом завыл: – нееет, не хочу с ними болтать, – потом поглядел на касамацу хитро, – сваливаем? тот не успел взвесить все за и против. кисе сорвался с места в одно мгновение – скорость всегда была его отличительной чертой. он был белым кроликом, что взмахнул своих хвостом перед носом растерянной алисы, и она – он, касамацу – нырнул в толпу вслед за ним. в узком коридоре от зала до холла было эхо и не было людей. кисе крутанулся вокруг своей оси, будто выпил не пару бокалов, а всю бутылку. его шалая улыбка была касамацу как сигнальные огни. – сбежим? – нет, мы никуда не сбежим, мне нужно в зал, – он устало потер переносицу, – сейчас ты десять минут подышишь на веранде и вернешься обратно, понял? кисе рассмеялся и вновь пошел вперед, будто только и ждал верных для себя указаний. ему их не хватало – твердой руки, что вовремя тормозила бы, когда он по невнимательности перся на красный свет, и совета, что помогал бы ему не совершать глупости, а поступать по совести. он не мог быть один, нет, никогда, ни за что в жизни, но этой слабостью всегда пользовались неправильные люди. а правильные – не пользовались. все было просто. кисе задышал свежим прохладным воздухом, свесив руки с перил ограждения, и принялся разглядывать профиль касамацу. его лицо мужественно загрубело – осколок камня, мягко обласканный водой. – я и не думал, что скучал по тебе. юкио фыркнул в ответ: – а уж я-то как не думал. десять минут зациклились и превратились в целый час, наполненный школьными воспоминания, потому что ничего, кроме них, у них не осталось. но было приятно засунуть в них руки снова – в теплую воду окунуться по локоть. касамацу казалось, что он сильно вырос за прошедшие годы, если не сказать, что постарел, но рёта лихо стянул с него этот гнет. касамацу смеялся и толкал его локтем под ребра, когда кисе доставал со дна памяти что-то особенно смущающее или нелепое. он вздохнул мечтательно: – я давненько не чувствовал себя в безопасности. – потому что я начальник службы безопасности? – нет, – кисе рассмеялся, хотя это не звучало, как шутка, – потому что это ты. трещина невысказанного полоснула касамацу лицо. он нахмурился, но принял безучастный вид: – надо возвращаться. тогда, в кайджо, он бы похвалил себя, произнеси кисе такие слова. он ставил себе это как задачу – заставить такого талантливого парня быть собой, а не собранием сочинений из мимик и мыслей всех тех, кто попадался под руку. в тейко стерли его личность, а касамацу совсем не умел рисовал, но старую бумагу подносил ко свету и терпеливо ждал, что там проступят ответы. вместе с этой заботой родилось что-то еще. идя обратно, он легонько подталкивал кисе в спину, и только тому все еще оставалось смешно. в зале продолжало гудеть и переливаться, со сцены неслось громогласно и пафосно. если касамацу отойдет от кисе, то будет умирать от тоски до конца мероприятия, поэтому он хватает его под локоть посреди зала, совсем не от того, что боится потерять. – ты пришел сюда, потому что тебе скучно, но не хочешь ни с кем разговаривать, так получается? – без претензий, но с доброй издевкой. – такое бывает, – он обхватил ладонями удерживающую его руку и потащил за собой дальше, к столу, и в этой толкне, сумбурных прикосновениях касамацу тоже узнал старые привычки. кисе торопливо закинул в себя пару закусок, потом признавшись, что это исключительно для того, что алкоголь не сделал ему совсем хреново. касамацу давил в себе зависть и надсадно вздыхал, провожая глазами блеск натертых бокалов. но было весело даже перебирать разной степени свежести сплетни. сперва начали с сотрудников компании: кисе знал много подноготной, а касамацу сопоставлял это с официальными данными, и они оба совсем не удивлялись несоответствию. потом дотянулись до старых знакомых: кто женился, кто родился, кто и где работает. – не могу поверить, кагами-чи и нба, – кисе сокрушался и дожевывал свою еду, абстрактно размахивая руками в воздухе, – сейриновский капитан женился на их тренерше, кстати. на время в помещении стало потише, хотя и совсем не поредело. касамацу подавил в себе нервный импульс, выглядящий как дрожь по всему телу. голос его был тверд и спокоен. ничего страшного, просто между делом забыл рассказать о себе. – я тоже. – что? – кисе обернулся, и смотреть в его широко распахнутые глаза стало невыносимо. – тоже женился, – взгляд рёты молниеносно метнулся вниз, на его сложенные впереди руки, – не ношу кольцо на работе. кисе сглотнул и не смог ничего с собой сделать: пять бокалов шампанского, общая усталость, привычная эмоциональность объединились и ударили его поддых. лицо его скисло, но касамацу предусмотрительно устремил свой взгляд далеко вперед, расфокусировав его, чтобы ослабить вновь напавшую резь. – как здорово, – отозвался кисе, – где познакомились? – в университете, на первом курсе. классическая история хороших пар – такие потом доживают до старости вместе. девушки выбирают парней с перспективой на будущее, но есть еще пару лет, чтобы изменить свой выбор. от касамацу глупо было отказываться, любая бы вцепилась в него мертвой хваткой. кисе стало не по себе от мысли, что того кто-то действительно смог полюбить. по-настоящему и так, чтобы, сдерживая слезы, клясться в любви у алтаря. наверняка, она очень красивая, а касамацу рядом с ней чувствует себя непобедимым. кайджо никогда не побеждали в их высшей лиге, затеянной еще со времен тейко. касамацу был побежденным, разбитым и плачущим, еле стоящим на ногах и соскребающим себя по кускам с площадки. вместо капитана – кровавое сочное месиво. беззаботные школьные годы. она хоть раз видела тебя таким? еще один бокал полетел в глотку залпом. кисе умудрился даже улыбнуться, обтер ладонью гладкую ткань на своем предплечье, будто ему было холодно. – я бы хотел быть на твоей свадьбе. тебе следовало меня позвать. – зачем? – касамацу наспех накидал оправданий, – мы не общались. перед глазами кисе в миг нарисовалась бело-розовая картина. о том, как проходят традиционные свадьбы, кисе не знал, поэтому додумал ее на европейский манер. миниатюрная красавица с длинными черными волосами, полы ее белого платья шумно скользят по усыпанной цветами дорожке. и семпай, в строгом костюме и всклокоченный как воробей. нервничающий, напряженный. бросающий взгляд в толпу гостей, где нет никаких винировых белоснежных улыбок и золота трижды осветленных волос. кисе хотелось, чтобы этот растерянный, ищущий взгляд был единственной строкой про любовь в тот дурацкий день. – правда надеюсь, что вы счастливы. – у нас все хорошо, – касамацу тоже не стал врать. все его слова звучали как рапорт. кисе прислонил стекло очередного бокала к губам, будто в затыкающем себя жесте. слова жалили горло тысячей потревоженных злых пчел. одно неосторожное, и все сгорит в одночасье, хрупкое и ненадежное. – отойду в уборную, – касамацу обвел жестом толпу перед собой и попытался пошутить, – присмотри тут за всеми. холодная вода лилась за шиворот, он умылся как-то слишком небрежно. мимо заходящие люди не обращали на него никакого внимания, хлопали дверьми, дергали ширинки, включали краны. здесь весь потолок был в белом свете как в операционной, и касамацу опустил глаза. ему нельзя долго смотреть на то, что так славно горит. человек в зеркале смотрел на него с раздражением, и тот понимал за что. умение предотвращать ненужные разговоры всегда хорошо ему помогало. видишь открытый рот – развернись и уйди. так он сделал, когда долбанный такеучи хотел спросить после матча с долбанными шутоку, на ком ответственность за травму кисе. когда мать – зачем он так поторопился с предложением. когда его будущая невеста – кто этот милый парень на его школьных фото. когда кисе мялся у входа в спортзал после того, как они прогоняли один на один два часа без капли положенной усталости, и вместо теперешнего льда тогда по шее лился только горячий пот, и было весело стоять так близко, что получалось дышать друг другу почти в рот. сперва в унисон, а потом – и не дышать вовсе. тогда кисе хотел спросить, что между ними происходит, и касамацу, развернувшись со скрипом резиновых подошв по площадке, сухо напомнил о том, что тренировка завтра в семь утра. людям не обязательно быть счастливым, чтобы у них все было хорошо. через пару-тройку лет он непременно станет отцом. если будет мальчик, то надо будет уберечь его от баскетбола. когда касамацу вернулся в зал, он поймал кисе в движущемся потоке людей за пару секунд, будто и никогда не терял. тот медленно танцевал с какой-то девушкой, но большую часть времени они просто смеялись. кисе склонялся к ее уху, леди прикрывала смех ладонью, и касамацу любовался этой картиной с неуместным успокоением. вот как это работает, вот почему ты тоже несчастен. до тех пор, пока на очередном повороте, рёта не поймал его взгляд, выскользнул из рук девушки и метнулся на свое место – по правую сторону от касамацу. – я напился, мне как-то нехорошо, – он странно хихикал, вызывая еще больше подозрений. касамацу прищурился, вглядываясь в ширину его зрачков, но те были вполне сносны. наверное, выжрал все залпом. как он вообще живет без опеки, думалось юкио, глядя на это разбитое существо. разве что трещины были промазаны золотом, что так сияли под электричеством. – пойдем, я вызову тебе такси. кисе выдохся, еле волочил ноги и не оборачивался, покидая зал, который хлопнул сияющей пастью напоследок, но так и не смог откусить. звуки декораций к красивой жизни остались позади, в коридоре снова властвовало эхо. касамацу тыкал в экран телефона, когда тот ухватил его за локоть и заныл на ухо. – поехали со мной, посидим, продолжим болтать. касамацу обернулся, задрал голову. – зачем? кисе держал его за руку, сжимая в пальцах плотную ткань пиджака, и думал о том, что у него по какой-то причине отнимают родной дом. место, в котором он мог быть собой и чувствовал себя под защитой старых, пропитанных семейными призраками стен. уют потертой мебели, тянущийся с кухни запах еды. касамацу пах терпким свежим парфюмом и наощупь был только пиджак, но кисе споткнулся об серость глаз и, отряхнувшись, оказался дома. и других таких не было. серыми еще были стены коридора, уставшие от подобных драм, поэтому ее не случилось. кисе мотнул головой, губы дрогнули в слабой улыбке. – я думал, тебе тоже было со мной хорошо. – кисе, – устало выдохнул касамацу, будто слышал это пятый раз за день, а не впервые в жизни, – не начинай. – я про сегодняшний вечер. его брови нахмурились сильнее, он выцепился из хватки на локте, зная, что кисе хочет спросить, могут ли они хотя бы начать дружить заново. создавать иллюзию, потом подойти к грани и что-то для себя решить. касамацу отвернулся, не подумав, что это выглядит так, будто он снова убегает. выкинуть чертового кролика за шкирку и вернуться к нормальной жизни. алисе следовало выстрелить себе в голову, чтобы проснуться. в бегстве главное чувствовать себя победителем, но касамацу никогда не побеждал ни в каких гонках. ничего, с площадки он тоже собирал себя сам. коридор – узкая бесцветная кишка – смолк, не оставив даже шанса для кисе на недовольное сопение. на забитой до отказа парковке дожидалось такси. если бы он сам не пошел следом, то касамацу бы просто оставил его позади.