Моя любовь твое согреет сердце

Усадьба Тысячи магнолий была древней, и ее прошлое уходило в такую глубь веков, где правда и ложь были абсолютно неразличимы, а фантазии и реальность сливались в единое целое. Она была построена в традиционном китайском стиле — классический сыхэюань с изогнутыми крышами и входом с юго-восточной стороны. Магнолии, давшие ей свое название, за столетия разрослись в нечто невообразимое и смахивали уже на рослые кедры. Парк, окружавший усадьбу со всех сторон, был обширен и запущен — мечта и кошмар садовника одновременно. — Здесь можно исторические сериалы снимать, вот прямо так, ничего не меняя, — подумал Ван Ибо, паркуя машину на заросшей травой лужайке перед входом. Он бы предпочел мотоцикл, но вещей оказалось слишком много. Он хорошо помнил свои поездки сюда в детстве. Бабушка Мэйли провела тут практически всю жизнь. Когда-то давно, и дом, и парк казались ему огромным королевством, а двоюродная бабушка кем-то вроде феи. А теперь она умерла, оставив свое королевство ему, и он отчетливо понял, что она была просто одинокой старушкой. Хотя и жила в очень красивом месте, ни в чем не нуждалась, и, как казалось Ибо, была вполне довольна своей жизнью. Он вспомнил, как она баловала его, когда он был малышом, и тискала его пухлые щечки, и слезы невольно навернулись ему на глаза. Он вздохнул и стал потихоньку переносить вещи из машины. У бабушки была приходящая прислуга из близлежащей деревни, тетушка Лю, и сегодня она уже побывала в доме, убралась и даже оставила кое-какую еду в холодильнике. Ибо мысленно поблагодарил ее, потому что, собирая вещи, и беспокоясь, как получше упаковать гуцинь, синтезатор, ноут, доски для скейта и кучу всего другого, он напрочь позабыл о еде. Пожить на природе, вдали от мегаполиса — сейчас это как раз то, что ему нужно. Он устал от городской суеты, и мелодии, которые он сочинял в последнее время, выходили жесткими, дергаными, а он только что подписал контракт на создание музыки к исторической дораме из жизни очередной несравненной и несчастной красавицы. И бабушкина усадьба, которая пустовала уже больше трех месяцев, была самым подходящим местом, чтобы поймать соответствующее настроение и написать трогательный романтический шедевр, которыми он и был известен. Сейчас все показалось Ибо далеко не таким огромным, как детстве, но все равно очень и очень впечатляющим. Жилые комнаты находились в главном доме — чжэнфане, в левом — кухня, ванные и прочие подсобные помещения, а правый целиком занимала библиотека, битком набитая старинными книгами и свитками. Во дворе был небольшой пруд, в котором всегда жили карпы кои. Ибо помнил их чуть ли не мальками, а сейчас они выросли в здоровенных рыбин, с трудом умещались в пруду, и стали такими ленивыми, что еле-еле шевелили плавниками. Вокруг пруда росли магнолии и вишневые деревья, и стояли старинные резные скамейки, не слишком удобные для сиденья, но очень красивые. Впрочем, Ибо исправил ситуацию, притащив из дома несколько подушек. Все вместе — и дом, и пруд, и ленивые карпы — создавало впечатление, что время повернуло вспять и на дворе не двадцать первый век, а какая-нибудь эпоха Мин или Тан. А когда Ибо принес гуцинь, чтобы поиграть на свежем воздухе и нежная благозвучная мелодия полилась из-под его рук, это ощущение стало таким сильным и всепоглощающим, что можно было подумать, будто перемещение во времени и вправду возможно. Впасть полностью в этот транс не давала только одежда Ибо — свободные бежевые шорты и белая футболка с изображением мотоцикла и надписью Cheste. Сам Ибо никогда не был на этой гоночной трассе в Испании, но футболок такого рода у него была целая коллекция, включая и самые отстойные экземпляры. В нем вполне гармонично уживались два совершенно разных человека — серьезный талантливый музыкант, и абсолютно бесшабашный мальчишка, обожающий танцы, мотоциклы и скейт. И если танцы имели прямое отношение к музыке, пусть и не такой, какую писал сам Ибо, то мотоциклы плохо вписывались в эту классическую картину. Что он хочет стать именно музыкантом и композитором, Ван Ибо понял довольно рано. И бабушка Мэйли имела к этому прямое отношение. Если библиотеку маленький Ибо обходил стороной, то старинный гуцинь в гостиной так и притягивал его к себе. И бабушка не мешала ему играть — сначала с ценным инструментом, а потом — на нем. Эти звуки всегда находили живой отклик в его сердце, они будто манили за собой — за край земли или времени. Он начал играть на гуцине даже раньше, чем на синтезаторе, и в свои двадцать три года считался вундеркиндом мира китайской классической музыки, и у него не было отбоя от предложений выступать и создавать музыку для фильмов. Иногда он сочинял современные вещи, одна их них стала немыслимо популярной и обеспечила ему финансовую стабильность на годы вперед. Он любил нежные переливы гуциня, флейты дицзы, окарины сюнь и других традиционных инструментов. Давно перестал удивляться своим причудливым вкусам, и иногда думал, что наверно, и в предыдущих воплощениях всегда был связан с музыкой. Прошло уже больше недели со дня его приезда, а он еще даже не весь парк обошел. И в один удивительно светлый вечер, когда луна сияла ярче любых рекламных огней, он решил перед сном пойти прогуляться подальше. Вышел на веранду и обнаружил неожиданного гостя. В усадьбе были не только тысячи магнолий, но и примерно столько же кроликов. Как они еще не съели эти самые магнолии, для Ибо всегда было загадкой. Правда, зеленое меню было на редкость богатым и без деревьев. Откуда взялись кролики, никто не знал. Уже давно в ходу была шутка, что второе название поместья «Усадьба тысячи кроликов». Ибо в детстве обожал гоняться за ними по всему парку, но они всегда оказывались проворнее. Раньше они были совершенно дикими, поэтому сейчас он с удивлением смотрел на крупного белого кролика, который сидел на крыльце и умывался, смешно оглаживая лапками собственные уши. Кролик нисколько не смущался присутствием Ибо и с интересом поглядывал на него. Ибо не помнил, чтобы раньше ушастые были такими смелыми. Давно их видно не пугали. Он протянул было руку, хотел погладить, но кролик резво и предусмотрительно отпрыгнул в сторону. Ибо усмехнулся. И это тоже не изменилось. Время здесь, казалось, застыло и уже давно. Кролик смешно дернул розовым носом и вопросительно посмотрел на Ибо. Тот засмеялся. — Хочешь поиграть. Ну давай. Кролик зигзагами запрыгал к воротам. Ибо за ним. В парк они влетели уже на приличной скорости. — Будь я на скейте, фиг ты бы меня обогнал, — крикнул Ибо и сам себе удивился. Давно он так не веселился. Ну и пусть, что по-дурацки. Кролик ничего не сказал, но стрельнул в ответ черными глазками. Развлекаясь таким образом, они добежали до огромного гималайского кедра в глубине парка, а там кролик внезапно шмыгнул куда-то вбок. Ибо, не раздумывая, без единой мысли в голове, рванул за ним. Хотя нет, одна мысль все же мелькнула. Что он прямо как Алиса в стране Чудес, и сейчас провалится в какую -нибудь нору. Но вместо норы он вывалился на небольшую полянку, со всех сторон окруженную густыми зарослями жасмина. В середине, мерцая в лунном свете, стояла статуя. Кролик резво подбежал к ее ногам и замер там, положив голову на босые ступни мраморного юноши. Как ни странно, время и непогода пощадили его, и статуя выглядела так, как будто скульптор только что отложил резец. И скульптор этот был более чем талантлив — мрамор почти что дышал. Заинтригованный Ибо подошел поближе. Не то чтобы он хорошо разбирался в таких вещах, но не надо было быть знатоком, чтобы оценить красоту и модели и скульптуры. Мраморный юноша высокого роста, одетый в легкие одежды, так искусно изваянные, что казалось, налетит порыв ветра, и без труда всколыхнет и одежды эти, и длинные, небрежно завязанные волосы, стоял, протянув руки в странном, почти умоляющем жесте. Лицо было безупречным — глаза закрыты, на красивых губах едва заметная улыбка. Сердце Ибо пропустило удар. Он зачарованно уставился на это чудо и смотрел, смотрел, не отрываясь несколько долгих минут. Потом очнулся. Что-то показалось ему странным. Подумал и понял, что именно. Когда-то в Риме он посещал галерею Боргезе, набитую похожими вещами, и все скульптуры стояли на пьедестале, а эта — просто на земле. Трава местами доходила до колен длинных стройных ног, а местами была скошена острыми кроличьими зубками. Откуда-то из кустов подтянулись еще кролики и белой волной окружили изваяние, как будто хотели защитить. Ибо почувствовал потребность оправдаться и пробормотал: — Да ничего я ему не сделаю. Подошел поближе, протянул руку и тихонько коснулся холодной мраморной щеки. Да, все чудесатее и чудесатее. Такая красивая статуя — и, наверняка, очень дорогая, оставлена на произвол судьбы, как какой-нибудь облезлый садовый журавль, в заброшенном уголке парка. Но может, и не оставлена. Вон как отлично выглядит. Может, кто-то ухаживает за ней, смахивает упавшие листья, полирует. Возможно, это тетушка Лю, которая прибирает в доме. Тем не менее, во всем этом Ибо мерещилась какая-то загадка. Во всей усадьбе не было никаких скульптур, кроме парочки невзрачных собак Фу у ворот. Статуя была скорее в западном стиле, Ибо видел похожие в Италии. Он постарался и вспомнил фамилию скульптора — Канова, правда, там были в основном женщины разной степени обнаженности. А этот парень — Ибо с удивлением поймал себя на мысли, что думает о нем, как о живом человеке, явно был китайцем. — Эх, бедолага. Это кто ж тебя бросил в такой глуши. Да, он произнес это вслух, и не переставая слегка обалдевать сам от себя, осторожно погладил тонкое запястье. Еще раз вгляделся в эти черты, и в улыбке ему почудился намек на страдание. — Я бы перенес тебя в дом, но не осилю. Не переживай, буду тебя навещать. Он постоял еще немного, глупо улыбаясь, потом развернулся и медленно побрел в сторону дома. Кролики за ним не пошли. Остались охранять статую. Казалось бы, ну что такого? В парке обнаружилась красивая скульптура. Ну и пусть стоит, украшает пейзаж, радует глаз. Вот в том-то и проблема, что этот самый глаз чересчур сильно ей обрадовался. И не только глаз. Сердце повело себя еще подозрительнее. Оно заполошно билось то в груди, то в горле, а то вообще норовило стукнуться о передние зубы. Трепетало от непонятной радости, как будто встретило что-то родное, но давно потерянное и забытое. И теперь не желало успокаиваться. А в голове вопросы просто затолкали друг друга в попытках прийти к финишу первыми. Кто это? Как давно стоит там? Почему он ни разу не слышал от бабушки ни о чем таком? Или она сама не знала? Почему мрамор в таком идеальном состоянии? И кролики толпой? И самое главное, его собственная странная реакция. Почему он чувствует себя, как ребенок, случайно нашедший упавшую с неба звезду?