Моя любовь твое согреет сердце

В ту ночь Ибо так и не смог заснуть. Пошел в библиотеку, пересмотрел там кучу старинных книг, нашел опись фамильного серебра, планы парка и ни слова о загадочной статуе. Немного пришел в себя, поиграв на гуцине, и решил утром расспросить тетушку Лю, но как-нибудь так, обиняками. Ему не хотелось рассказывать о своей находке. Это было слишком личное. Утром, едва завидев источник информации, он сразу взялся за дело. От любопытства у него аж уши чесались, но начал он издалека. Похвалил завтрак и сказал, что интересуется историей усадьбы. Сначала выслушал множество деталей собственной родословной и узнал, что усадьба принадлежала семейству Ван с незапамятных времен. А до этого, так давно, что неизвестно, правда это, или местные легенды, здесь обреталась малоизвестная школа врачевателей. И что госпожа Ван Мэйли незадолго до смерти обнаружила в библиотеке тайник со свитками того периода, и очень им обрадовалась. Ван Ибо не был любителем старинных рукописей — ну, кроме нот, а в детстве библиотеку вообще избегал, но загадочная статуя до того разбередила ему душу, что он провел весь день, копаясь в старых бумагах. Безрезультатно. Некоторые книги были написаны таким языком и таким почерком, что он не понял вообще ничего. Раздосадованный, он взял гуцинь и побрел на полянку в зарослях жасмина, слегка опасаясь, не померещилось ли ему вчера. Нет, не померещилось. Статуя все так же сияла в последних лучах заходящего солнца и загадочно улыбалась, а кролики сидели у ее ног, будто поджидая Ибо. Знакомая радость волной поднялась в душе и он вздохнул счастливо и обреченно. С тех пор он стал приходить сюда каждый день. Играл на гуцине, гладил пушистиков, которые стали ему доверять, а чаще всего сидел просто так, ничего не делая. Только завороженно, не отрываясь, смотрел на мраморного юношу, который стал ему почти родным. Как бы дико это не звучало. Это походило на наваждение. Почему он так прикипел душой к этой статуе? Ну красиво, ну интригующе… и что? Но когда он сидел вот так, и смотрел на эту красоту, на сердце становилось одновременно и беспокойно, и очень легко. Так легко, как ему никогда еще не было и это ощущение заполняло все его существо, и начинало казаться, что в этом мире возможно все. Он рассказывал о своих мечтах и планах, о музыке, о том, что скучает по бабушке. О детстве, о школе, и еще много о чем. Порой ловил себя на мысли, что это отдает безумием, но ничего не мог с собой поделать. Еще ни с одним из живых людей он не чувствовал себя так радостно и безмятежно. И ничья красота еще не привлекала его так сильно. Иногда он легко касался закрытых мраморных век и шептал: — Как тебя звали? Кем ты был когда -то? Ты жил в усадьбе? Почему мне кажется, что скульптор был в тебя влюблен? Какая история связана с тобой? Ответа не было, а наваждение усиливалось… Так прошло три месяца. Ван Ибо написал заказанную музыку, и поехал на несколько дней в Пекин, чтобы завершить все дела. Устал и соскучился неимоверно, поэтому, вернувшись, наскоро принял душ, и даже не поев, сразу же отправился на заветную полянку. В дороге ему лезли в голову разные дурные предчувствия, и он успел накрутить себя до такой степени, что по парку он уже бежал, опережая кроликов. Было полнолуние и луна была не только очень яркой, но и на редкость большой. Казалось, что она занимает полнеба. Хвала небесам, статуя была на месте. Кролики радостным хороводом закружились у ног Ибо, и на сердце у него полегчало. И он только сейчас смог наконец расслабить плечи и облегченно выдохнуть. Рот сам собой растянулся в широкой улыбке. Вне себя от облегчения, он подошел к своему безмолвному другу и нежно погладил его по руке. Мрамор был вроде не такой холодный, как обычно. Или ему показалось? Это лицо было так нестерпимо красиво в призрачном лунном свете, что Ибо бездумно наклонился вперед и прижался своими губами к губам статуи. И едва не потерял сознание. Как будто обжигающее пламя пробежало между ними и ему почудилось, что он целует не холодный камень, а живые, мягкие человеческие губы. В ушах начал нарастать оглушительный звон, в глазах потемнело, и он с трудом удержался на ногах. А в следующее мгновение ему на руки всей тяжестью осело живое теплое тело. Он чудом не отключился, но сумел устоять. Да, вот он, апогей безумия. В его объятиях лежал неизвестно как оживший юноша. Да, оживший — теплый, дышащий, но в глубоком обмороке. Кролики, ужасно разволновавшись, белыми волнами метались у них под ногами. Ибо закрыл глаза в полнейшем шоке. В нем же и раскрыл их. Ничего не изменилось. Он тяжело вздохнул — в голове ни единой внятной мысли, одно беспредельное изумление --поднял на руки бывшую статую, таинственным образом превратившуюсю в живого парня, и понес домой. Осторожно положил его на кровать в комнате для гостей, сел рядом, и ошеломленно уставился на этот феномен.