Моя любовь твое согреет сердце

Сяо Чжань содрогнулся и закрыл лицо руками. Несколько слезинок скатились из-под его ладоней. Ибо всполошился. — Ну что ты, не плачь. Ты жив, здоров. Можешь жить здесь, сколько захочешь. Это ведь и твой дом тоже. Или ты плачешь, потому что у тебя в прошлом кто-то остался — родители… или, — он на секунду запнулся, — девушка? Сяо Чжань помотал головой. — Нет. Я сирота и не было у меня никакой девушки. Просто это все так странно… и так внезапно. Ну да, внезапно. Самое подходящее слово. Не прошло и десяти столетий. Но для бедного Сяо Чжаня ведь все так и было. Ибо осторожно спросил. — А пока ты. мгм. спал, ты вообще ничего не чувствовал? Сяо Чжань задумался. — Не знаю. Может, и чувствовал, но едва-едва. Было то холоднее, то жарче. Зима и лето, подумал Ибо. — Иногда меня кто-то касался, еле ощутимо. Там. Он указал на ступни. Кролики, догадался Ибо. — И все? — И все. Теперь слезы навернулись на глаза Ван Ибо. Он мужественно шмыгнул носом и не дал им пролиться. Протянул руку и осторожно коснулся мягких волос, завязанных в высокий хвост, пытаясь утешить. — Иди оденься, и я покажу тебе еще кое-что, прежде чем идти разбирать свитки. Их там такая прорва, на целый день хватит. Даже в спортивных штанах и футболке с пандой Сяо Чжань смахивал на дорамного принца. И не только из-за длинных волос. Ибо повел его в гостиную и при виде музыкальных инструментов он весь оживился. Румянец окрасил бледные щеки, глаза заблестели, и улыбка засияла просто нестерпимо ярко. Ибо даже глаза прикрыл, не в силах вынести это сияние. Но тут же открыл их снова, не желая пропустить ни единого мгновения. Сяо Чжань кончиками пальцев ласково погладил и гуцинь, и флейту дицзы и сказал. — Они такие же, как раньше. Я хорошо умею… умел играть на флейте. — А почему в прошедшем времени? Попробуй, сыграй что- нибудь. Сяо Чжань неуверенно взял черную флейту с красной кисточкой на конце, поднес к губам и, закрыв глаза, заиграл. Сначала робко, потом все смелей и уверенней. И Ван Ибо понял, что никогда еще не слышал такой волшебной музыки. И такого талантливого исполнителя. Он послушал некоторое время, запоминая мелодию, потом подошел к гуциню и коснулся струн, подхватывая поток звуков. Сяо Чжань удивленно распахнул глаза, но флейту не опустил. Во взгляде его заискрились смешинки, и Ибо в ответ не смог сдержать довольной улыбки. Закончив играть, они оба рассмеялись счастливо и с облегчением. — Ну, здравствуй, родственная душа, — тихонько пробормотал Ибо. А вслух произнес. — Умел он… Да ты неимоверно одарен. Это было гениально. — Скажешь тоже. Вот ты, действительно, божественно хорош. У Ибо слегка перехватило дыхание. Это он о чем? А, о гуцине. — Я, вообще-то, профессионал. Композитор и музыкант. Ты не думай, я не хвастаюсь, но мне за это очень прилично платят. — Здорово. Я тоже хотел быть музыкантом, но наставник всегда твердил, что медицина и боевые искусства намного важнее. Ибо помрачнел. — Твой наставник… Ага, сначала покалечить, а потом полечить. Пойдем в библиотеку, я покажу тебе свитки. В библиотеке Сяо Чжань облегченно вздохнул. — А вот здесь все почти, как прежде. — Располагайся, чувствуй себя как дома. А… что это я? Ты и так дома. Сяо Чжань ласково ему улыбнулся, розовея ушами. Ибо свалил на стол перед ним охапку книг и свитков, которые нашел в бабушкином столе. А сам сел неподалеку, не в силах перестать пялиться на сосредоточенное лицо с нахмуренными бровями, и тонкие руки, которые быстро перелистывали страницы. Так прошло около часа. Сяо Чжань просматривал книги, а Ибо напряженно размышлял, рассказать о статуе самому, или ждать, пока обнаружится объяснение в книгах. Если оно существует. Тут его размышления прервал удивленный возглас Сяо Чжаня. — Нашел. Это почерк наставника Чжао. Ибо подвинулся поближе. Спросил. — Ты уверен? — Конечно, я видел его много раз. Видишь, хвостик у этого иероглифа загнут кверху. — Чжань- гэ, я вообще не понимаю, что тут написано, какие уж там хвостики. — Ничего, я тебе все объясню. Он скользнул взглядом по тексту и нахмурился. — Как странно. Это что-то вроде личного дневника. Я и не знал, что наставник его вел. Сяо Чжань принялся внимательно читать. Ибо отчетливо видел, как он все больше мрачнеет. Ибо испугался, нет ли там чего-то страшного. Вдруг там написано, что Сяо Чжань превращается в человека только на несколько дней, а потом — раз, и опять в камень на столетья. Одна мысль об этом вызвала у него приступ паники. — Что там? — нервно спросил он, кусая губы. Сяо Чжань почему-то отчаянно покраснел. — Ну... — он мялся, не зная, как начать. — Да не тяни ты, говори, а то так и паническую атаку схлопотать недолго. — Чего схлопотать? — Приступ сердечный. — А-а, понятно. В общем, он пишет, что любит меня. — Ну и… конечно, любит. Ты же его драгоценный ученик. — Мм, он имеет в виду, в романтическом смысле… — Что?! Ах он, старый пень… Впрочем, неудивительно. — Он не старый. — А какой? Ты что, тоже… любил его? — Да ты что?! Никогда не думал о нем в таком ключе. И он никогда не показывал, что… Пишет, что никогда не сказал бы мне об этом. Я и не догадывался. — Вот и хорошо. А дальше что написано? — А дальше рецепт какого-то снадобья. Он постоянно возился с травами, да. К нам часто приходили за ними. Только я не понимаю… Он пишет какую-ту ерунду, что многие бы отдали душу за такое, что он мог бы стать правой рукой императора, но ему это не нужно. Опять этот бред о вечной молодости и красоте… Ван Ибо похолодел. Выходит, возможно. Но в какой -то момент что-то пошло не так. Сяо Чжань продолжал водить пальцем по выцветшим строчкам, постепенно меняясь в лице. — Он пишет: «Я полностью уверен. Снадобье безупречно. Уже прошло три года, а кролики живы и нисколько не постарели. Сначала выпью сам, а через месяц, если все будет нормально, дам и ему.» Потом, вообще полная дичь: «'Что я наделал? Как я мог так жестоко ошибаться? Почему со мной все в порядке, хоть я и старею, а он… я даже не знаю, жив ли он еще. Не хочу жить… Нет, не могу себе этого позволить. Должен найти решение, должен спасти его» — Что это значит? — потерянно пробормотал он, беспомощно глядя на Ибо. — И кто это он? Тень ужаса мелькнула в его широко раскрытых глазах. — Это обо мне? Ты что-то об этом знаешь? Скажи мне. Ибо придвинулся вплотную и осторожно обнял дрожащего Сяо Чжаня. — Да, теперь я знаю. Ты только что прочел, с чего все это началось. Ты выпил снадобье, и превратился… в камень, в очень красивую мраморную статую. Можно сказать, что ты сохранил и молодость, и красоту. Те мягкие касания, которые ты смутно помнишь — это кролики. Возможно, те же самые, на которых проверяли зелье. Что стало с твоим наставником, не знаю. Усадьба перешла нашей семье уже давно. Я переехал сюда несколько месяцев назад, и обнаружил статую. мгм. тебя, в парке. А потом ты снова стал живым человеком.- — Так это ты меня разбудил? Ты что-то сделал? — Ну, я часто сидел около тебя и играл на гуцине. — И все? Ибо прикрыл глаза, собираясь с духом, и выпалил на одном дыхании. — Прошлой ночью была такая громадная луна, а ты был такой красивый и выглядел ужасно одиноким... в общем, я тебя поцеловал. Молчание. Сяо Чжань слабо дернулся в объятиях Ибо, и он тут же поспешно разжал руки. Слишком много свалилось на Чжань-гэ за последнее время. Наставник Чжао со своим снадобьем, и почти сразу же Ибо с поцелуем. Немудрено, если Сяо Чжань подумает, что его окружают одни психи и извращенцы. Тут Ибо почувствовал, что его дергают за рукав футболки и опасливо приоткрыл один глаз. Сяо Чжань задумчиво смотрел на него, и на его губах блуждала слабая улыбка. — Эй, прекрасный принц, это звучит, как сказка. Ты вернул меня к жизни поцелуем… А потом? Ван Ибо вспомнил, как правильно дышать. — Потом… Ты потерял сознание и я отнес тебя в дом. — И первое, что я увидел, очнувшись, был мой диди. Знаешь, что мне пришло в голову, когда я увидел тебя? — Что я новый шиди и меня ограбили по дороге? — Нет, это я подумал позже. Сначала я принял тебя за ангела, что встречает души праведников в небесных чертогах. — Скажешь тоже. Ты может, и праведник, но я ну никак не ангел. — А я и не хочу, чтобы ты им был. Ты моя родственная душа, мой Бо-ди. Он обвил шею Ван Ибо руками и потянулся к его губам. Ибо неимоверным усилием воли чуть отстранился и спросил еле слышно. — Ты уверен? — В чем? Что не превращусь снова в камень? Или что ты мне ужасно нравишься? Да, и еще раз да. Их губы слились в глубоком поцелуе, и нежном, и жадном одновременно, и Сяо Чжань подумал, что некоторые вещи невозможно понять и за столетья, а некоторые становятся ясными за один взмах ресниц. ... Для истинной любви преград не существует. Она всегда найдет свои пути, И как бы странно жизнь не обернулась, Любовь настигнет и сумеет всех спасти…