Cосны из Такасаго

      Курода Сю, самурай рода Фудзита, шёл вдоль дворцовой стены, стараясь не шаркать ногами от усталости. Маршрут ночного патруля пролегал по ровным дорожкам сада, где лунный свет терялся в густой листве и почти не достигал земли, отчего россыпь звезд в небе над его головой сияла особенно ярко. Иной служивый бы отвлекся на любование бескрайней красотой, но Сю с удовольствием бы обменял чудное явление на несколько часов сна. Он не любил ночные патрули; у него все сжималось от тревоги, болезненного ожидания опасности и того момента, когда хрупкий мир, воцарившийся в Нойрё, будет разрушен. Почти полгода прошло с тех пор, как он в составе армии сёгуна Ясухара Савады ворвался сюда, в сердце империи, куда даже аристократы могли попасть лишь со специального разрешения; а они, с факелами и мечами наперевес, под флагами тех, кто принес Хаттори Кину присягу, тараном снесли ворота и прервали такую же тихую спокойную ночь. Теперь смятение, царившее в тот момент в душе благородного и, возможно, слишком впечатлительного самурая, воскресало, когда он обходил места штурма в часы нападения. Тогда Сю сомневался: кем они возомнили себя, верша судьбу императора, чей род был назначен на это место богами-покровителями? Какие цели преследовал его повелитель? Была ли Хаттори Мэй, эта чаровница красоты свежей, ясной и ослепляющей будто первый снег на утреннем солнце, действительно дочерью Ирисов, или всего лишь прекрасной самозванкой? Сейчас, когда благодаря императрице народ потихоньку узнавал, что милосердие – это не только пустое обещание, выведенное красивыми иероглифами в королевском приказе, Сю уже не боялся признаться себе, что если бы не страх перед жестокостью, с которой сёгун карал дезертиров, он бы не позволил себе осквернить дом Ирисов. Сю был родом из небольшого и скромного рода, до них не доходили слухи о безумии Хаттори Кина, а собственные благородство с честью были единственной ценностью в его распоряжении.       К счастью, сомнения успокоились: путь, выбранный для него судьбой, совести оказался по душе. Демоническая скверна, заполнившая двор императора, была до того бесчеловечной и мерзкой, что еще долго являлась Сю в ночных кошмарах. Картины увиденного в комнатах многочисленных корпусов, ужасающие и совершенно не желающие так запросто умирать адские отродья, похороны замученных до смерти и попытки вразумить еще живых, но балансирующих на грани с безумием жертв – все это заставляло его просыпаться в холодном поту с немым криком на искривленных в гримасе ужаса и отвращения губах. Впрочем, и покидать дворец, чтобы вернуться в армию сёгуна, не стал. Указом Хаттори Мэй за отвагу он получил повышение жалования и предложение остаться на почетной должности дворцовой внутренней охраны, на которое немедленно откликнулся. Честно говоря, никто из тех, кому досталась даже мимолетная улыбка молодой императрицы, и не думал о возвращении на полную карьерных перспектив армейскую службу под неустанный контроль Ясухары.       Но сколько теперь пройдет времени, прежде чем сёгун вновь попытается захватить власть? Этот вопрос был незаживающим рубцом на счастливых мыслях Сю, и если в дворцовой суете при свете дня он отвлекался от него, то в тишине сада мирно спящего дворца опасения громко стучали в висках военными барабанами. Курода ведь не понаслышке знал о жестокости своего теперь уже бывшего господина, несостоявшегося правителя. Как быстро злость и амбиции Ясухары возьмут верх над здравомыслием, и закончится передышка между новыми беспорядками в империи? Ведь Хаттори Мэй, не без влияния своих высокопоставленных советников, в первую очередь внесла ограничения на наращивание военных сил, дабы не допустить междоусобиц, и значительно проредила войска, которые так долго собирал сёгун под свои знамёна. Справедливости ради, не сделала исключения ни для своих союзников, ни даже для себя: постепенно самураев становилось все меньше не только в императорской резиденции, но и на улицах призамкового города. Впрочем, хмыкнул по себя Сю, один ее муж мог сойти за целую роту солдат.       Чиновничье место при дворе для Кадзу нашли не так уж и быстро. Он не стал ни сёгуном, ни главнокомандующим (это место досталось Фумайо), ни первым министром, но его отправили заведовать личной императорской и придворной охраной, объединенных в новое подразделение – службу тактики и охраны (позже, с расширением выполняемых полномочий, названную тайной). Многие ожидали, что назначение, несмотря на непосредственное участие Кадзу во всех походах принцессы, останется номинальным. Явное желание императрицы держать будущего мужа близ себя вызывало насмешки, которыми за спиной осыпали Кадзу в кулуарах подальше от дворцовых стен: наложница с яйцами, первая жена, расквартируется со своими самураями в женской части дворца. Говорили злое и ехидное, потому что говорить больше было нечего: о личности возлюбленного Мэй ходили только слухи, но ни слова подтвержденной информации; рассказы о его внешности не сходились друг с другом, а позже, став принцем-консортом, даже фамилию он принял, разумеется, императорскую, явно скрывая свое происхождение. Но любые слухи умерли в течение месяца после того, как Кадзу позволил себе выйти из тени. В буквальном смысле.       Сю увидел его одним из первых, когда Кадзу появился на общей тренировке вверенных ему людей. В простом черном кимоно, будто бедный горожанин, высокий и худощавый, с красивым лицом, которое портило застывшее на нем хищное, ядовитое выражение – завидев на дороге такую физиономию, захочется отвести глаза и прибавить шаг. Кадзу выглядел как человек, который не умеет улыбаться. Темнота густилась у него в ногах, в колком взгляде под сдвинутыми бровями, в сухих фразах, которыми он встретил воинов.       «За милосердие во дворце отвечает Мэй».       Разумеется, Кадзу не произнес этих слов, но в отрывистой и лаконичной речи они звучали предельно ясно между строк. Пока будет юная императрица на престоле – будет и та, кто простит ошибки и будет поддерживать мир любой ценой. Кадзу даже не потребовалось угрожать наказаниями за разгильдяйство или неповиновение, хотя Сю не сомневался, что тот знает, как заставить человека молить о смерти. Кадзу просто дал ясно понять, что в ином случае их накажет сама жизнь, которая перестанет быть сладкой и приятной в стране без Мэй на троне.       Даже Ясухара не умел вдохновлять войска настолько ясно и искренне.       А потом была тренировка, на которой потребовалось четыре самурая, чтобы уложить Кадзу на лопатки. Если бы в их руках было оружие, двор додзё был бы окроплен кровью, а бой закончился бы куда скорее, но кто бы вышел победителем, Сю однозначно сказать не мог. Кадзу даже не выглядел запыхавшимся, когда ловко и быстро поднялся, отряхнул черные одежды, спокойным тоном указал на ошибки, отметил достоинства сражавшихся с ним и покинул тренировку, будто спешил обратно в убежище ближайшей тени, чтобы скрыться от чужих взглядов. Сю, неплохо понимающий людей, сразу понял: быть в центре внимания будущий принц-консорт не любил, ему делалось нервно и неуютно. Но оттого эффектнее получилось короткое появление, развеявшее спекуляции относительно роли, которую он играет в империи и для своей будущей жены лично; сами собой умерли и слухи об ущербной мужественности. Впрочем, пустые пересуды дворцовых интриганов вряд ли бы задели даже краешек мыслей такого человека, как Кадзу, не без восхищения рассуждал Сю, воображая, что понял командира чуть больше остальных.       После холодного знакомства и быстрого прощания никто из подчиненных Кадзу не рассчитывал, что он станет учить их своему мастерству. Но и в стороне он не остался – выписал откуда-то из глубинки мечника-отшельника, который гонял самураев до кровавого пота, и периодически сам появлялся в додзё наблюдать за тренировками. Новый, второй поединок с теперь уже официальным принцем Хаттори состоялся буквально на днях – и Сю едва ли не отвлекся от своего зоркого патруля, вновь вспоминая отточенные движения командира, настолько быстрые, что человеческий глаз едва мог их уловить. В этот раз им снова стоило больших усилий даже объединившись одолеть Кадзу, который вновь, возможно, остановил бой по собственной воле, сдавшись раньше, чем устал на самом деле. Значит, он тоже не сидел на месте, тренировался с учителем, и от этого уважение воинов к нему только выросло. Как, впрочем, и страх перед ним.       Вдали что-то скрипнуло, и Сю рывком вынырнул из мыслей, остановившись как вкопанный и сжав пальцы на рукояти катаны: откуда звук? Тихо шелестела листва на августовском ветру, затихли ночные насекомые. Мелькнула мысль: а не показалось ли, но Сю не позволил себе поддаться на искушение побыстрее закончить обход. Это же императорский дворец: здесь ничего не бывает просто так. А он – патрульный воин, и его задача – не жалование за прошлые заслуги получать, а охранять покой империи.       На звук он устремился не так тихо, как ему хотелось бы. Перепрыгивая клумбы и стараясь не мять кустарники, Сю двигался наперерез декоративным дорожкам. Только по песку сада камней, располосованному знаменитым монахом Чань из Срединной страны , бежать не решился - обогнул по краю, буквально пролетел мимо беседки рядом, и за деревьями едва ли не встретился носом с оградой. С той стороны не было рва – скалистый труднодоступный край холма был достаточной защитой, и дальше он утопал в густом лесу, также являвшимся императорскими угодьями. Сю оглянулся в поисках чего-то подозрительного: веревок, следов от обуви, вынутых камней или сломанных веток, но уперся в видневшуюся за деревьями ту самую деревянную беседку. Может быть…       Сю подошел, тронул самый толстый столб, ближайший к ограде. Затем сильнее. Наконец, навалился плечом, словно пытался оттолкнуться, и тогда тот издал короткий жалобный скрип. Точь-в-точь как тот звук, что он слышал несколькими минутами ранее.       Ахнув, Сю бросился к товарищам.       К словам молодого самурая отнеслись не без скепсиса, но отмахиваться от угрозы не стали. Зажглись факелы, множились голоса – воины вставали, сонно отряхивались от остатков дремоты и тут же серьезнели, надевали доспехи и выходили наружу. Йоко руководила патрулем: отряды по 3-5 человек прочёсывали каждый сяку дворцовой территории; самураи заполняли усиленные посты в коридорах, где хмуро и молча переглядывались. Слугам говорили не волноваться, но настойчиво отправляли сидеть в своих комнатах. В женской части едва не началась паника, и только бесстрашная фрейлина Накадзима Ран, выплыв из прилегающих к царским покоев, села у дверей передней Мэй и, пряча дрожащие пальцы в рукавах наспех натянутого верхнего кимоно, повторяла каждому самураю, что светлейшая госпожа велела не беспокоить без крайней надобности.       Надо сказать, точно такие же инструкции получил и камердинер Кадзу, которому обычно вообще почти не перепадало работы, и он был рад стать полезным господину хотя бы в качестве живого щита между ним и его ретивыми самураями. В итоге спасательная операция зашла в тупик: вламываться в покои императрицы не решился бы и самый безумный из них, а вламываться в покои Кадзу не рискнул бы и самый храбрый. Все понимали, что не просто так молодая пара просит ночью их не беспокоить, и нарушать единение не смели. Не пожар ведь, не нападение; кто будет рисковать местом и, возможно, здоровьем из-за скрипящего столба?       - Разволновался из-за пустяка! – с досадой рявкнул старый самурай, которого из почтения к возрасту считали главным, если официальная иерархия не предполагала иного. Совсем недавно он сам подгонял едва проснувшихся охранников, а теперь, перед входом в королевские покои, резко изменил свое отношение. Воистину, решетчатые створки-сёдзи стали будто полем сложнейшей задачки на логику и сообразительность для сильных вояк. – Проблемы навлечешь на наши головы, осёл!       Сю молчал, не возражал, даже ослом себя действительно считал, но только за то, что не нашел ни одной улики подле источника звука.       - Столб не мог сам…       - Сам или не сам! Будить господина тоже не сам будешь? - продолжались подначки, но отодвинуть сёдзи в чужие покои никто не решался. Некоторые самураи опустились на дощатый пол, скрестив ноги и приготовившись ждать; стихийный слёт начал приобретать вид общего собрания, и иным приходила в голову шутка, что пора послать за саке, однако озвучить ее никто не решился.       Впрочем, с другой стороны корпуса обстановка, украшенная присутствием Накадзимы, была чуть более приятной; фрейлина императрицы нервничала из-за поднятого военными переполоха, но не боялась ни за госпожу, ни за себя. Согревшись в кимоно, она даже украдкой зевнула в рукав, не размыкая рта. Ругаться при аристократке никто не решался, поэтому в их коридоре царила тишина, которую нарушал только неловкий грохот доспехов очередного воина, пробиравшегося мимо галереи с обратной стороны стены.       - Такой шум любого шпиона напугает, - заметил один из самураев, пытаясь заполнить паузу и завязать разговор. Накадзима покачала головой, пытаясь выглядеть незаинтересованной; по статусу ей не полагалось так просто заводить беседы с мужчинами ниже рангом в неофициальной обстановке, хотя разговорчивость от скуки щекотала язык, подмывая ответить.       - Так и к лучшему. Пусть убирается и не возвращается, - буркнул ему в ответ другой. Он сел с другой стороны дверей в обнимку с мечом и нахохлился, как воробей, жалея о потерянном сне. - Иначе ему королевский муженёк кишки выпотрошит и жене не скажет.       Ран позволила себе возмущённый вздох, сразу за которым последовали торопливые, но такие же угрюмые извинения.       - Странно, что они сами на шум не вышли. Обычно мимо господина и комар незамеченным не пролетит. За дверью по походке определяет, - с беспокойством заговорил другой. Судя по дрожащему голосу, слова эти вертелись у него на языке давно, жгли грудь опасениями и рождали самые мрачные мысли.       - Может спят они, отдыхают. С любимым человеком всякая бдительность успокаивается, - ответил другой. Разговор заходил на опасную, тонкую поверхность, рискуя свернуть в неподобающие пересуды; даже воображать как статуэтку изящную луноликую Мэй в объятиях дерзкого, быстрого и сильного Кадзу никто не решался, а то можно покой потерять.       - Ну да, это с тобой-то его бдительность растёт только, чай не любимчик, - хохотнул третий, пихая локтем беспокойного, и громкие смешки раздались со всех сторон. Лишь когда по-прежнему молчавшая, но теперь ещё и покрасневшая Накадзима нарочито прокашлялась в рукав, смех быстро оборвался.       - Извините, госпожа. - Самураи склонились в коротких поклонах, и Накадзима приняла их кивком, но про себя вздохнула: пусть уж скорее выходят карать за обсуждение любовных утех, чем пропадают без вести.       Тем временем у покоев Кадзу обстановка накалялась не на шутку.       - Неужто кто смог его одолеть? - Могущественный противник навязчиво вставал перед глазами самурая, с каждым новым образом приобретая новую монстроподобную черту, и тот то и дело вытирал о штаны-хакама вспотевшие ладони.       - Думаешь, похитили?       - Обоих? Нет, не могли, мы бы услышали! Двери были бы нараспашку! - Другой замотал головой.       - Сквозь землю провалились… - скорбно добавил третий.       - Ага, скажи ещё - Аматэрасу сквозь потолок на небо забрала!       - А вы слышали, какие о ниндзя легенды нынче ходят?..       Любопытные взоры обратились к молодому миловидному самураю, который слыл авторитетом среди товарищей. Не за отвагу, впрочем, а за популярность среди обитательниц окия и юдзё Веселых кварталов, которые любили его обходительность и удивительные истории. Однако был и тот, кого раздражал этот выскочка, и он тут же прервал начинавшийся рассказ раздражённым криком:       - Опять небылицы несёшь! Чего ниндзя в императорском дворце делать? Они купцов режут, чтобы другим вольготнее торговалось, да чиновников честных. Я тебе говорю в последний раз, не проберется сюда эта шваль подвальная, а если ты ещё раз заикнёшься о своих ниндзя…       - Что тут за сборище? - негромко, но строго прошелестел неприятный голос, разом заставивший всех замолчать.       Самураи встрепенулись и немедленно поклонились, громко приветствуя неслышно подошедшего Кадзу. В своем обычном черном кимоно, с небрежно завязанными в низкий хвост волосами, он взирал на них с подозрительным недоумением случайно оказавшегося во дворце человека, но его спокойный скромный вид уже никого не мог обмануть. Одной рукой он прижимал к себе свёрток с тёплой накидкой; лишь потом самые наблюдательные начнут гадать, зачем она нужна была ему в знойную августовскую ночь. Пока что все просто пытались понять, как реагировать на ночные прогулки принца-консорта, о которых тот не считал нужным предупреждать даже ближайших слуг.       - Поднимитесь, - нетерпеливо приказал Кадзу. - Я задал вопрос.       Из-за угла выглянула Накадзима, покинувшая свой пост на голос принца.       Кто-то сзади пнул Сю по пятке, и тот вздрогнул: говорить за него никто не собирался. Мол, сам кашу заварил - сам и корми ею командира.       - Разрешите молвить, господин.       - Разрешаю. - Сю, снова согнувшийся в поклоне, готов был поспорить, что с таким тоном люди обычно закатывают глаза. Кадзу всегда расправлялся с церемониями быстро и без удовольствия, как будто устранял неприятного врага на своём пути, и наверняка никогда не сможет привыкнуть к тягомотным условностям придворного этикета.       - Я был на ночном патрулировании и услышал подозрительный звук.       - Какой?       - Скрипела балка беседки у Западного крыла. Маршруты слуг в это время суток там не пролегают, а я проверил - не от ветра качается, нужно с силой толкнуть, специально, чтобы она издала звук… Я доложил, и мы начали прочесывать территорию.       Кадзу не ответил. Скользнув взглядом по старшему, снова обратил взор на Сю, разглядывая его теперь внимательно, словно пытаясь запомнить, и от изучающего взгляда убийцы (в чем никто не сомневался, хоть и не произносил вслух) холодок пробежал у Сю вдоль позвоночника.       - Все хорошо, - наконец выговорил Кадзу. Заострившиеся черты лица не смягчились, но Сю почувствовал, что им всем как будто стало чуточку легче дышать. - Опасности нет.       - Но… - выдохнул Сю, чувствуя на своем затылке полный ненависти взгляд старшего.       - Может, мелкое животное. Залезло в поисках пропитания. Тануки, или лисица какая, - ухмыльнулся Кадзу, и Сю готов был поспорить, что увидел проблеск улыбки на злом лице. Накадзима, почему-то смущенно ойкнув, поспешила к покоям императрицы. Кадзу продолжил: - Внимательный, молодец. Все правильно сделал.       Сю согнулся в благодарном поклоне прежде, чем сам осознал степень своего удивления внезапной похвалой. И, когда Кадзу прошёл мимо, со своего места увидел, как под краем свернутого плаща шевельнулся снежно-белый пушистый хвост.

***

      Плотно затворив за собой створки сёдзи, Кадзу прошёл во внутреннюю комнату и только там бережно опустил кулёк из накидки на татами.       - Вылезай, игривая. - Он не сдержал смешка, глядя, как узкая лисья мордочка тыкается в ткань, пытаясь найти носом выход из тайника; попыталась тявкнуть возмущенно, но чихнула от щекочущей шерсти. Спустя мгновение гибкое звериное тело выскочило из укрытия, метнувшись белоснежным облаком в другой угол, но Кадзу видел, как животное припадает на заднюю лапку.       В темноте вспыхнул сноп снежных искр, и вместо лисицы на полу растянулся женский силуэт в таком же скромном кимоно.       - Какой ужас. - Усевшись, Мэй нервным движением заправила за ухо смоляную прядь, выпавшую из простой прически. - Это же все из-за меня!       Кадзу промолчал: возразить значило бы соврать, но и ничего страшного в поднятом переполохе он не видел. Так что только подошёл и подал руку, чтобы помочь встать - из привычки касаться ее теперь, когда может, а не от беспомощности Мэй. Кицунэ приноровилась к покалеченной ноге, и посох брала в руки лишь на неофициальных церемониях, когда не могла себе позволить изъяна в плавной походке, да в редкие дни промозглой сырости, когда даже у Кадзу старые раны глухо ныли. Даже сегодня она всего лишь не рассчитала лёгкость прыжка и задела столб, пытаясь не соскользнуть больной лапой с крыши беседки. Своего несовершенства перед возлюбленным Мэй тоже давно не стеснялась и схватилась бы за протянутую ладонь, однако была слишком занята совестливыми причитаниями:       - Если бы не моя нога дурная, мы бы не попались. Чем я только думала, когда решила незаметно прогуляться! Зазря переполошила охрану, когда только наступили мирные времена…       - И правильно сделала, - вдруг отрезал Кадзу. Устав ждать, он наклонился и сам легко вздернул девушку на ноги. - Привыкнут к покою, пустая прогулка будет.       - Что тогда у сёгуна, что сейчас, - продолжила корить себя Мэй. На пути самокритики ее мысли всегда работали с интенсивностью и фантазией ткацкого станка, быстро плетущего причудливый шелк, и этим узорам покаяния ее явно научила наставница Сумико, все еще жившая призрачным авторитетом в большом сердце старательной девочки-майко. - Оба раза переоцениваю себя. И оба раза ты расхлебываешь мое безрассудство. - Огладив ворот одеяния Кадзу, запрокинула голову, глядя на него. - Заподозрят, говорить начнут…       - О чем? Что по ночам шляюсь? - усмехнулся Кадзу в ответ. - Брось, правильная. Люди всегда говорить будут. Натура такая.       - Я знаю. Мне просто это не по душе, - буркнула Мэй. - Ты ведь не такой.       - Меня настоящего пусть не знают. - Едва заметная тень легла на неподвижные черты лица Кадзу. - И не дают повода показать. Не понравлюсь.       Мэй узнала эти мысли, которые Кадзу едва ли хоть раз позволил себе высказать. Если ее призраком была строгая, но по-своему заботливая наставница, то у Кадзу всегда был только он сам - для похвалы, для защиты, для оправдания своих грехов, для выживания, для расплаты с совестью, которая, как знала Мэй, никогда не шла на сделки с малодушием. Он привык к Мэй, пустил ее не только к себе, но и в себя, обнажив слабости, среди которых - гнилой запах ненависти к себе, к своей пропащей душе, крови на руках, которую не смыть из прошлого. У него никогда не возникало намерения оставить ее - может из эгоизма, который не раз спасал их обоих, может из рациональности, ведь без него сгинула бы, но иногда Мэй ловила этот внезапный порыв в попытках хотя бы ненадолго отстраниться, будто ее объятия пьянили невозможной грёзой, и ему требовался глоток трезвой реальности, чтобы вспомнить себя привычно несчастливого; в попытках уйти в тень, которую отбрасывала ее фигура, чтобы не перекрыть ни лучика ее сияния. Тогда Мэй всегда помнила за двоих - она никогда бы не зажглась, не поднеси он огниво к замершему в воске чужих представлений фитилю.       - Тебя настоящего - это какого? Нежного, надежного и любящего? - с улыбкой, но абсолютно серьезно спросила Мэй. Взяв его шершавые ладони в свои, оставила по поцелую на тыльной стороне каждой, возле костяшек, затянутых старыми рубцами многочисленных боёв.       Кадзу вместо ответа привлек ее к себе, фыркнул в темную макушку, и выдохнул. Пылкая страсть уже измяла лесную траву у речного берега, куда сбежали царственные супруги, но этот жар не угасал никогда, и порой просто тлел домашним теплом, хранимым меж их прижавшимися друг к другу телами.       - Тебя ждет Накадзима, - прошептал на ухо, оставил быстрый поцелуй на скуле и отстранился. - Думаю, она жаждет убедиться, что ее императрица в порядке и ее не похитил злой ниндзя.       - Или она не подралась с тануки, - съязвила Мэй и под отрывистый смех Кадзу развернулась к проходу в свои покои. - Увидимся утром, любимый.       - Спокойной ночи, любимая.