Cосны из Такасаго

      Первые несколько месяцев после начала правления Мэй утопала в документах и в связанных с империей делах настолько глубоко, что «утопала» перестало быть метафорой. Нойрё была в кризисе, авторитет императорской власти висел на волоске — неудивительно, что сёгун Ясухара решился оспорить ее легитимность. Мэй слушала, читала, говорила и писала, даже когда от информации жужжало в ушах и мигрень окутывала ее мысли плотным душным одеялом. Ей никогда не приходилось тонуть взаправду, но, пожалуй, именно так это и ощущалось — резко пропадает привычный мир, нет ни опоры под ногами, ни воздуха не вдохнуть — в горло льется тут же, перед глазами расплывается мутная гладь, и единственный шанс выжить — найти источник света и шевелить коченеющими конечностями из последних сил ему навстречу. Вот только при этом ей надо было не барахтаться, путаясь в собственных рукавах и поясах, а изящно лавировать между политическими силами. Ясухара, несмотря на конфуз на коронации, был на ее стороне, но еще у него в распоряжении была лучшая армия в империи и он слишком привык отвечать за происходящее в стране, чтобы просто передать дело многих лет его жизни в чужие, особенно женские и молодые, руки. Ше Нгаи был мудрее, его взор не слепили амбиции, но у него было свое представление о порядке и он отказывался быть союзником Ясухары. А главное, оба считали, что Мэй им обязана. И, что еще хуже — в глубине души она считала так же. И поэтому правильные решения всегда принимались с оттенком горькой вины.       Наверное, залогом ее скорого успеха было то, что Мэй никогда не стремилась править, не рвалась к власти, и воспринимала свой статус императрицы как тяжелую работу, а не вседозволенность. И уж в старательности в работе Мэй не было равных. Вспоминались советы Такао, данные ей у террасы в побережном замке Ше: думать о последствиях и не давать другим извлекать выгоду. Мэй видела, как кипел гневом Ясухара, пока она вспарывала броню самурайской неприкосновенности, лишала прежних вольностей военное сословие, поддержка которых была гарантом силы сёгуна, но все равно ходила по краю жерла этого, к счастью, так и не проснувшегося вулкана. Видела и как загорелая рука островитянина тянется направлять ее решения в пользу собственного неофициального альянса недовольных сёгуном, и била по этой руке безболезненно, но ощутимо, как раньше наставница могла шлепнуть ее веером по голове за неуместное поведение; только вместо веера было императорское вето. Поэтому, когда Цай Мамору, представитель сёгуната, любезно хлопотал о чае для императрицы во время очередного многочасового собрания, или Ше Нгаи практически по-отечески предлагал отдохнуть, Мэй видела покровительственный расчетливый блеск в глазах старых интриганов и только поднимала подбородок выше и призывала скорее продолжить совет.       Хотя выносливость и молодость были на стороне Мэй, такая самостоятельность дорого обходилась ее моральным и физическим силам. Когда нога от долгого сидения за столом начинала нестерпимо ныть, она сажала вместо себя секретаря и диктовала ему оставшиеся письма и резолюции, прохаживаясь по залу. Потом, отправив его спать, вновь усаживалась за стол сама, и порой Кадзу приходилось на руках переносить ее, заснувшую прямо на циновке со свитком в руке, в ее спальню в сопровождении Наён Йоко. Формально до их свадьбы он был всего лишь почетным гостем во дворце, и даже говорить с Мэй не имел права, не говоря уже о том, чтобы быть с ней наедине. Поэтому только Йоко, как начальница личной охраны и доверенное лицо императрицы, могла устроить присутствие Кадзу в новой жизни Мэй, сочинив формальную просьбу в рамках обеспечения безопасности правительницы. Но в иных случаях правила и условности, как и раньше, не останавливали ни Кадзу, ни Мэй. Даже наоборот: когда их будущее наконец-то заиграло светлыми и яркими красками, небольшие препятствия даже будоражили их, а упрямство, с которым они отказывались спокойно ждать официальной свадьбы чтобы проводить вместе время, было сродни страстному признанию. Уроки Сатоши нашли неожиданное применение в этой странной любовной игре: никто не мог узнать в невзрачной девушке из прислужниц, спешащей с корзиной белья к гостевому корпусу, правительницу страны. Впрочем, никто и не пытался: магией иллюзий она гасила интерес, отводила глаза, подменяла образы и таилась в ночных тенях, как учили в деревне Наито.       Их свадьба состоялась в августе, через два месяца после коронации Мэй. Их настоящая свадьба состоялась еще раньше: свежим майским утром, едва рассветное утро озолотило скалистые вершины гор клана Наито, в маленьком храме неподалеку от деревни. Это была свадьба дочери кузнеца и сына рыбака; скромные алтарные дары, простые глиняные чаши с мутноватым ритуальным саке и всего лишь четыре гостя, среди которых — один ёкай: Масамунэ, Сатоши с Хонгом и Сино-Одори. Такао выступил в роли свата, а праздничные сутры прочитал старейший член клана, дедушка Чонган.       Впрочем, короткий визит к синоби готовился как опаснейшая секретная операция и дорого обошелся империи. Для этого пришлось найти повод отправиться в дальний путь, затем — свернуть с маршрута и остановиться в доме скромного аристократа, немало напуганного нежданным визитом императрицы. В ночь побега Мэй ее в закрытых королевских комнатах заменила куноити клана Наито, и Ран — единственная предупрежденная об отлучке — объявила, что императрице крайне нездоровится. Изображавший лекаря другой ниндзя звенел склянками, чесал лучшую накладную бороду из запасов Сатоши и давал положительные прогнозы, но посещения запрещал, и вскоре новость о болезни единственной из рода Ирисов вышла за пределы поместья и начала принимать масштаб нарастающего бедствия. Мэй, конечно, вернулась до того, как слух о ее скорой кончине взбудоражил империю, но ущерб уже был нанесен. После этого им с Кадзу стало понятно, хотя они ни разу не сказали вслух — скорее всего, это был их последний визит в деревню Наито. Пока другие радовались свежему румянцу правительницы и возвращались к прерванному путешествию, как будто бы ничего и не произошло, Мэй с Кадзу словно перешли очередной Рубикон. В путь они отправлялись уже мужем и женой, оставляя деревню Наито позади — навсегда. Не потому что так хотели или решили, но потому что повторение такого трюка вызовет ненужное внимание, подозрения и, возможно, еще более разрушительные последствия.       Впрочем, вслух они этого не произнесли, словно по-прежнему боялись что-то загадывать, словно земля под ногами все еще была зыбкой и солнечного утра могли больше не увидеть. Они знали, что будут вместе, и ни сёгуну, ни привратнице, ни даже самой смерти их не разлучить. Но когда на выжженном поле распускались цветы и от них и требовалось всего-то — быть счастливыми, почему-то немели языки и слабели ноги. Робость закралась во взгляды, ненужная сила — в сцепленные руки. Они молчали всю дорогу; давно выучив друг друга до каждой клеточки тела, вкус долгих поцелуев, оттенки голоса, запах, прикосновения — чувствовали единение друг с другом каким-то особым пятым органом чувств, и это было болезненное обнажение слабостей и страхов. Они молчали, даже когда на следующем перевале ушли от дороги к обрыву и, все так же не размыкая рук, смотрели на оставшиеся вдалеке снежные пики их обретенного и покинутого дома.       — Ты не жалеешь? — тихо спросила Мэй, впервые прервав их безмолвие.       — Нет, — ответил Кадзу громко ровно настолько, чтобы перекрыть шум ветра на высоте.       — Я бы ушла жить с тобой туда, если бы ты попросил, — выпалила Мэй, развернувшись к нему. Не без едкой горечи подумала: вовремя спохватилась, когда отступление дорого выйдет, и добавила: — Даже сейчас.       Она сама не знала о чем спрашивала; конечно же, Кадзу никогда не жалел, что связался с ней и не давал повода в этом усомниться, но жалеет ли он об их судьбе? Подталкивая Кадзу к искушению, она внутренне замирала от страха, а может быть — трепетала от предвкушения; может, сейчас он скажет возвращаться, они потратят несколько месяцев на инсценировку ее смерти, но после этого маленькая девочка-майко внутри нее, воспитанная на мысли, что ее ценность определяется только чужим взглядом, наконец-то перестанет сомневаться в том, что ее не оставят, не упрекнут.       Однако Кадзу даже не увидел дилеммы, которую ему предлагала Мэй.       — Душно тебе было бы. Маялась, — ответил он удивительно спокойно. Кицунэ поняла: обдумывал. Давно решил не для нее, но для себя. Она хотела было задать ещё вопрос, но Кадзу развернулся и потянул ее к паланкину, не отпуская ее руки, и Мэй поняла намек. Она снова сыпала вопросами, нервничая, а он снова не хотел говорить. Со временем она поняла: не от усталости или желания оскорбить, а просто от незнания, как обличать в слова свою уязвимость; как выворачивать душу наизнанку так, чтобы не разорвать швы, державшие его единым целым. И там, где Кадзу не готов был разговаривать, где ему становилось неспокойно и страшно от того, как яростно трепещет внутри, и кажется, что сломает, если дать волю — Мэй научилась не настаивать. Только осторожно ступая по каменистой тропинке, накрыла его руку, держащую ее, второй ладонью и сжала, показывая: рядом. И всегда будет; не испугается бури, найдет для них обоих тихую гавань и обязательно его там дождется. Пока он не залатает эту кашу перебитых, кровоточащих эмоций и не покажет ей лоскутное одеяло из самых важных остатков его внутренних битв.       По крайней мере, от их визита выиграл клан Наито: их горы после таинственного недуга, внезапно сломившего императрицу и столь резко же отступившего, приобрели славу жуткого и опасного для простого смертного места. Поговаривали, что это злой дух пытался одолеть благоволительницу Нойрё, и вспомнились все старинные легенды подобного толка, которые давно окружали эту местность. С тех пор желающих нарушить покой дьявольских гор значительно поубавилось.       Зато за время путешествия в императорском корпусе успели сделать важную перепланировку. Обычно женская и мужская половины были разделены, но теперь покои Мэй по ее приказу расширили и объединили для совместного проживания супругов. Женская половина не опустела: там по-прежнему квартировались фрейлины и служанки, кроме тех, что дежурили рядом со спальней императрицы. А вот Мэй в оставшееся до свадебной церемонии время, наоборот, чувствовала себя еще более одинокой в широких комнатах, предназначенных для двоих. Скучая по Кадзу, она предпочитала занимать время делами, восполнением пробелов в своем хорошем, но не дотягивающем до уровня королевской особы образовании, тренировкам магии, разработке подвижности больной ноги, в конце концов — поиском новых способов столкнуться с Кадзу. Конечно, у них был быстрый обходной путь приблизить Кадзу к главному корпусу: Ше предложил создать для него мелкую чиновничью должность возле личных покоев императрицы, но Мэй отвергла это предложение, не раздумывая. Не только потому что злая ирония Кадзу из их того памятного разговора воплотилась бы в жестокую правду, стань он «бельевым мальчиком» даже временно. Но и потому что понимала: это было первым шагом в многоходовом плане Ше, который, несмотря на одобрение «любого мужа», также надеялся, что этот самый муж не станет еще одной фигурой при дворе, с которой придется считаться — как другим при ведении дел с Островами приходилось считаться с Хваном Одзаки. Но уж тем более Ше не хотел видеть в роли этого влиятельного игрока Кадзу. Слишком непредсказуемый, абсолютно не поддающийся контролю и влиянию, прямолинейный, но слишком хорошо знающий грани и преимущества лжи; слишком верный императрице и слишком опасный. Причем не с точки зрения интриг, а даже простой безопасности; кто знает, где проходила его грань терпения, после которой он перестанет говорить и начнет резать глотки по ночам всем несогласным? Ше много повидал за свои годы, и насчет рода деятельности неизвестного воина у него были сомнения, которые он даже не хотел говорить вслух. В стране, где крестьянам было запрещено ношение оружия, безродный незнакомец, обращающийся с ножом слишком хорошо, чтобы быть разбойником, мог быть только… Впрочем, не важно. На одну ожившую тень меньше — значит, кто-то в Нойрё проживет на пару лет дольше.       Не важно и потому, что враждовать с Мэй мудрый и порядком уставший от кризисов в стране Ше Нгаи не собирался. Наоборот, ему требовалось закрепить их дружбу желательно на несколько поколений вперед, как и Фумайо, который спешил доказать, что потеря места сёгуна не пошатнула его преданности Ирисам. Именно поэтому, когда ключевые назначения в стране были определены, они первым делом создали для Кадзу должность совершенно иного порядка, соответствующую его умениям, заслугам перед императорским домом и будущему статусу.       Впрочем, к удовольствию Ше Нгаи, Кадзу был человеком с гордостью, но без амбиций. Он не любил сборища людей вокруг себя, не любил внимание; он принимал дворцовые порядки, но незаметно подстраивал их под себя. Если Мэй во дворце была как рыба в воде и напоминала золотого карпа, который наконец-то из невзрачной речки попал в садовый искусственный водоем и теперь украшал собой изысканную обстановку, словно для нее и был создан, то Кадзу проливался в водоем дождем, пуская круги по поверхности, а потом замирал там, невидимый. Он отодвинул посты охраны от коридоров их с Мэй покоев, но распределил равномерно по всей территории дворца вместо кучкования у одного корпуса; не отпирался от слуг, но числились они у него скорее номинально, потому что к их помощи он прибегал в редких случаях, в основном когда требовалось облачиться в церемониальный костюм, который Кадзу возненавидел почти так же сильно, как сборища людей — лишних складок и слоёв столько, что можно спрятать не то что сюрикен или нож, а несколько катан, но они же так затрудняли движения, что он чувствовал себя запертым в причудливой ловушке, крайне напоминающей изощренный пыточный инструмент.       В остальном же Кадзу вписался в придворную обстановку как экзотический, но не спорящий с общим мотивом орнамент, чем удивил не только старых интриганов, но и саму Мэй. Она знала Кадзу домашнего: практичного и неприхотливого в быту, простого, неразговорчивого и никогда не скрывавшего своего настроения, будь это раздражение, усталость или счастливый покой. Видела в ипостаси синоби: грубоватого, собранного, выполнявшего грязную работу, требующую ювелирной точности. Помнила его в роли слуги: боязливого, любопытного, стесняющегося своей глупости. И, к своему стыду, полагала, что Кадзу придётся учить основам этикета и церемониального образа жизни, забывая, что существовал Кадзу — несостоявшийся дзёнин. Он безупречно раскланивался с министрами, знал афоризмы из Четверокнижия, с легкостью разбирался в иерархии многочисленных должностей и руководства церемониймейстера, объясняющего последовательность событий на официальном приеме, он схватывал порой даже быстрее Мэй. Именно это позволило ему с самого начала не идти на поводу у советников и довольно быстро выстроить вокруг себя границу, где заканчивались его обязательства как принца-консорта и начинался собственный комфорт. И граница эта была, как ни странно, не из камней или сюрикенов, а тяжёлой шелковой парчи многослойного императорского кимоно. Чем больше условностей и этикета требовало событие — тем меньше была вероятность, что Кадзу его посетит. Его не бывало на торжественных ужинах, принесениях присяг новой главе рода Ирисов, встрече с важными гостями-даймё; он редко присутствовал на парадах и только дважды появился на официальных приемах — один раз из уважения, когда приехал знакомый ему еще по битве с Нараку самурай из Островной провинции, и один раз из любопытства, не чуждого даже ему — когда прибыл иностранный посол из заморской Срединной страны. Но он посещал тренировки, советы министров, менее формальные ужины (на которых обнаружилась утомительная и крайне задевающая его нервы необходимость вежливо отгонять от Мэй слишком преданных вассалов, мечтающих поцеловать край ее одеяния, а то и совершенно нагло — хотя бы «благословенный» мизинчик; Кадзу готов был поспорить, что никто не рвался целовать Кину его старческие мизинчики!) и сопровождал ее во всех путешествиях. Чаще всего он оставался в тени, сливаясь с каким-то углом в своих неизменно черных одеяниях, откуда только блестели гарда танто и глаза, сверкающие сосредоточенностью, будто способные взаправду резать. Иногда этого было достаточно, чтобы самые настойчивые союзники и самые справедливые советчики отступали от императрицы до того, как их напористые рекомендации превращались в давление. Потому что золотой карп, которого растили украшением сада, ещё не понимал, как выбраться плавниками из зарослей растущих здесь всю жизнь лилий; Мэй хотела угодить всем, и ее собственные границы порой подрезали ей пятки.       — Прощать так просто неуплату налогов! — задыхался от возмущения Нгаи, и Мэй до побелевших костяшек сжала посох, чтобы сохранить самообладание. Она понимала возмущение Ше: провинция, о которой шла речь, была под контролем Ясухары, и местным правителям многое сходило с рук, пока народ страдал от военного гнёта планов сёгуна по усилению кризиса в стране. Островам же он не прощал ни единого рё, и Ше, при всем своем достоинстве, желал мелочной мести, хоть и выдавал ее за справедливость. Мэй внутренне сжалась в ожидании боли не физической, но моральной; сущность лисицы скреблась, шепча, что сможет помочь им уйти от опасности — только обратись в хвостатую, и инстинкты уведут из-под удара, найдут нору. Мало кто представлял, как часто невидимая шерсть вставала дыбом, и чего ей стоило оставаться в человеческом теле, не выдавая внутренней борьбы со своим врожденным волшебством. Потому что в решениях, которые были лично важны ее ближайшему советнику, противостоять ему было особенно сложно. Он умел манипулировать ее чувством вины, синдромом самозванца и другими проблемами, которым пока в их мире не дали емких названий, но ощущали не менее остро. Шел час Крысы, покровительницы богатства и хитрости, и Мэй хотелось воззвать к богам, чтобы те одарили их помыслы хотя бы частью мудрости этого животного. Ее, лисьей, уже не хватало, чтобы одолеть старого кота.       — Последние года были неурожайными, — напомнила Мэй, не повышая голоса. — Я проезжала те края этой зимой. Люди бедствуют.       — В деревнях, на трактах люди бедствуют всегда, — фыркнул Ше. — Вы не одарите их милостью, а только поощрите жадность правителей. Не судите ситуацию только с одной стороны, не зная главного — а именно тех даймё, с которыми связываетесь. — Мэй не дала упреку, которым Нгаи пытался подкосить ее уверенность, себя смутить. В другом тоне замечание могло было бы стать плодородной почвой для зерна разумного довода, но вместо этого он продолжал сыпать соль. — Они живут припеваючи и просто стремятся надуть вас!       — Хорошо. Мы отправим надежного человека для ревизии…       — Кого?! Хорошо, нам повезет, если они не подкупят его — но если они обманут его?!       Ше никогда не отличался терпением. Мэй помнила, какими бранными словами он встретил Цая Мамору, поверенного самого сёгуна. В другое время ей была бы близка искренность Ше — яркое свидетельство его серьезного отношения к ней и к их общему, как ей хотелось верить, делу, но иногда безграничная власть, которой Ше обладал на Островах, туманила его рассудок. Настойчивая забота островного даймё теперь чаще душила ее; он выбивался из сил, пытаясь поспевать за молодой и деятельной императрицей, но не собирался выпускать ее из-под своего надзора и приходил в ярость, если какие-то решения принимались без его ведома. В своей усталости он срывался, не первый раз в забытье повышая голос на Мэй за закрытыми дверями тайных советов. Но никогда прежде он не позволял себе ее перебивать.       — Обманут его — значит, обманут меня, — начала Мэй, но не успела закончить свою фразу.       — Вот именно, обманут и еще отпразднуют это! — Его последний взгляд обжег Мэй стыдом: не императрица она была, а кукла из провинциального окия, девчонка в королевском одеянии не по плечу, и всем это было известно.       — Послушайте, господин Ше. Мы отправим делегацию для ревизии, — повторила Мэй. — Пока в это время воины специальной службы начнут расспросы в деревне. Их визит будет держаться в секрете. После отъезда официальной проверки они приедут следом — с личным указом императрицы. И застанут их врасплох.       — Значит, ваш выход — прибегать к обману самой! Так оскорблять своих вассалов недоверием и тайными проверками! — яростно вскинулся Ше. От резкого движения веера, расчертившего линию между ней и собой, взметнулись шелковые рукава. — Вы настроите против себя даймё, не успев закрепиться на престоле. Нет, лучше взыщите что надо, а потом…       Как вдруг из-за спины Мэй угрожающее раздалось:       — Какое из ее слов не услышал, непонятливый?       Фраза Кадзу, сказанная неприятным шелестящим тоном, словно разрезала воздух — прямо поверх черты, подведенной веером Ше — и из пространственной раны вместо крови вылилась звенящая тишина, в которой потонули невысказанные указания островитянина. Он не испугался, но этот звон стал предупреждающим — для него, и для Мэй тоже. Пришло время для последнего слова, и оно всегда оставалось за императрицей.       — Вы хотели строгости, господин Ше. — Мэй позволила себе короткий уставший вздох, прежде чем горделиво поднять голову выше прежнего. — Пусть боятся. Пусть готовятся жить по закону. И если мы раскроем их обман, я не буду малодушничать с наказанием.       Нгаи еле сдержал злобную гримасу. Из всех вариантов этот был не самым худшим; ему не нравилось вмешательство подчиненных Кадзу самураев и долгий обходной путь, в результате которого они все равно не заберут из провинции все причитающиеся по закону монеты. Но как метод воздействия, показывающий, на что способна императрица и чьи интересы она ставит выше, ее действия были действенны. И, что уж отпираться — благородны. Разве не искреннее и бескорыстное благородство Мэй подкупило Ше Нгаи в их первую встречу?       Бросив взгляд на ожившую тень за спиной Мэй, он буркнул что-то про «учиться на своих ошибках» и, взмахнув белым подолом кимоно, покинул кабинет. Едва дверь за советником захлопнулась, Мэй опустилась на циновку, растирая виски. Посох тихо стукнулся о ножку стола, выпущенный из рук возле самого пола.       — Спасибо тебе, — прошептала, закрыв глаза. Кадзу по-прежнему двигался неслышно, но она чувствовала его присутствие за своей спиной до того, как ей на плечи легли руки, мягко надавливая в местах, где напряженные мышцы, казалось, собирались в комки.       — Если он так хочет суровых наказаний, ему бы стоило вырвать язык.       Мэй мрачно усмехнулась.       — Тогда спасибо и за то, что не вырвал.       — Кто сказал, что не вырву?       Кицунэ запрокинула голову, вглядываясь в лицо мужа, и Кадзу легко щелкнул ее по носу.       — Шучу, командирша.       Только после этого Мэй выпустила последний вздох, с которым ушла вся величавость, стержнем поддерживавшая спину, и она расслабилась, растеклась, откинувшись спиной на чужую грудь.       — Никудышная я командирша. Неубедительная, пока ты жестокой расправой не пригрозишь.       — Потому что привыкли быть хищниками. Дикие, только за себя сражаются, кроме себя никого не слышат и не знают. Вот и приручаешь к хозяйской руке.       — И ради чего все годы учений трактатам мудрецов, если зверьми и остались? — горько вздохнула Мэй, но вопросу суждено было остаться без ответа.       Они погрузились в долгожданную тишину — теперь не угрожающее затишье перед финальным решением на сложной опасной развилке, но масло, ласкающее мозолистые от чужих голосов уши. Не было сил убирать на место разложенные по столу документы, запечатать свитки, куда не должны были падать даже любопытные взгляды слуг, закрыть чернильницу. Мэй только потянулась и вынула из тяжёлой прически крупную заколку, привезённую в подарок от короля Срединной страны, но сейчас мешающую примоститься на плече Кадзу. Поднесла к глазам, рассеянно рассматривая нефритового морского дракона, протянувшегося вдоль золотых гребней — символ императорской власти. Вздохнула, погрузившись в свои невеселые мысли, и оттого вздрогнула, когда Кадзу вдруг схватил ее за запястье.       — Жалеешь? — серьёзный отрывистый тон попал прямо в ухо, раздул волосы на виске.       — О чем? — опешила Мэй.       — Об этом. — Он, не отпуская ее запястья, коснулся пальцем заколки, но не тронул священного дракона. — О том, какой путь выбрала.       — Нет, — ответила Мэй так удивленно, словно это было самой очевидной вещью на свете. Но, задумавшись о последних событиях и о себе со стороны, развернулась на циновке и повторила более твёрдо. — Нет! Ты представляешь, что сейчас на моем месте наворотил бы Ясухара?!       — Казнил бы, — спокойно подтвердил Кадзу.       — Или позволил бы этому даймё грабить дальше, ведь он его союзник. — Мэй снова отвернулась, кажется, погрустнев ещё больше. — Для них крестьяне — что пустое место. Одних убьют — другие появятся. Объединяли бы страну огнём и мечом. Ведь может…       Она вдруг запнулась. Подозрение, догадка, давно клубившаяся пепельно-серым дымом, поднялась к горлу и снова душила запахом пожаров, в которых гибли невинные. Ей самой не хотелось вспоминать о мистическом, крохотная часть ее все еще не смирилась с собственной лисьей сущностью; но если выговориться, то кому, кроме как Кадзу?       — Знаешь, о чем я думала? — Мэй понизила голос, как будто боялась, что ее услышат чужие уши. И осудят или засмеют, услышав небылицы о демонах, не зная, что некоторые обитатели дворца сражались с ними до последней капли крови. — Откуда взялась Эммако, привратница? Может, от разгула человеческой жестокости за пределами дворца, бывшего там еще и до ее появления? Те войны, которые вёл Ясухара, казни, разбойники, рабство… Кин был справедливым правителем, но и он сдавал, может от старости или усталости, или от пресыщения властью, передав ключевые решения сёгуну. И демоны — они пришли из Нараки на зов человеческих сердец, зная, что им будет где поживиться кровью и никто им не сможет противостоять. Было лишь два пути — бороться с нарастающим кризисом в Нойрё или усугубить его. Под влиянием Эммако Кин сделал второе. Но это было лишь следствием… ведь так долго никто не замечал, сколько жертв было погублено. Поэтому лишь с исчезновением врат благоденствие в Нойрё не придет. Демоны исчезли, но люди, затеявшие свои распри — остались. И нам остается только бороться с остатками демонического влияния и их жесткой природой.       Выговорившись, Мэй притихла, ожидая ответа Кадзу, и он хмыкнул, смыкая руки в объятии вокруг ее плеч.       — Говорил — умная, сложно тебе будет. Поняла, откуда взялось. - Хотя все это время сидела в золотой клетке окия, не ведая жестокостей окружающего мира, закончила за него Мэй у себя в голове; но, в отличие от Ше, Кадзу не только не договорил подразумевающееся продолжение, но и не поставил бы его в упрек девушке. - И понимаешь, как было бы при сёгуне. Испереживалась бы в деревне, о долге думала, о казнях и разбоях. Винила бы себя.       Значит, мы пришли к одинаковым выводам, снова подумала про себя Мэй, но облегчения не почувствовала. Значит ли это, что ей никогда не было бы достаточно счастья с Кадзу? Он так считает - и она тоже? Мэй захотела шевельнуться, обернуться, провалиться в тьму любимых глаз и найти собственное отражение: себя настоящую, какую знал и видел только он, какую обретала в себе только рядом с ним. Но Кадзу не дал, продолжив:       — Голова толковая, но сердце еще больше. — И даже не видя его лица, она почувствовала его улыбку, спрятанную в своих волосах. — Моё вмещает только тебя, но твоё всю страну держит. От проходимца-преступника до мятежников, каждого спасти хочешь, теплом согреть, судьбу устроить. — Он имел в виду себя самого, их первую встречу и странную веру Мэй в своего подозрительного напарника по побегу из оцепленного города.       Но ответ на этот вопрос она уже давно знала точно. Не было никогда «просто», не было «каждый». Не было никогда совпадений. Ведь если существует магия - значит, существуют и чудеса?       — Это был не просто «преступник», — заметила Мэй, добавляя в голос манящую щепотку кокетства. — А судьба моя. Может, дело не в моей благодетели, а ты мне понравился просто?       — Без «может». Видел, понравился.       И Мэй хихикнула — спорить с правдой было бы совершенно лицемерно.       Что же касается специальной службы Кадзу, то Мэй не вникала в дела подразделения и до неё почти не доходили новости о своеобразных тренировках или навыках, передающимся подчиняющимся ему воинов. Она даже не питала иллюзий по поводу отношения Кадзу к назначениям и обязанностям — лучший из худших вариантов, с отдачей ювелирно высчитанной, чтобы быть по-прежнему ответственным, но не вовлекаться. Кадзу предпочитал отстраняться от отряда, составлял собственное расписание тренировок, не всегда посвящая в него даже Мэй, оттачивал наедине с собой навыки ниндзюцу, как будто цеплялся за последнюю понятную ему часть себя. Мэй ловила себя за любопытные хвосты и не лезла, не тревожила, не спорила и не мешала. Доверяла, как и просил он когда-то. В конце концов, он был всего лишь человеком, который пытался смириться с полной сменой своего уклада жизни. Ему нужно было время, чтобы понять, что жизнь синоби осталась в прошлом; что как бы ни сложились в дальнейшем их судьбы, ему больше никогда не вернуться в тень горного клана, и лучшее, что могла делать Мэй — предоставить ему возможность сохранить свою часть независимости от дворца, от титула принца-консорта, даже от нее самой. Поэтому Мэй никогда не приходило в голову контролировать деятельность мужа, касалась ли она выбора официальных выходов или методов работы, справляться о внутренних делах его отряда сверх отчетов, которые Кадзу предоставлял в установленном порядке наряду с остальными высшими чиновниками или личных разговоров. Но если ему было что упомянуть — в очередном совете или в личной беседе, обмениваясь открытиями очередного насыщенного дворцовыми делами дня — она держала свои лисьи ушки востро. И точно знала, когда проходил второй смотр результатов обучения, которое Кадзу снова назначил в формате очередного спарринга против всего отряда сразу.       Первая встреча со специальной службой закончилась странно: пропажей Кадзу. Это было и первым испытанием границ доверия Мэй, и она прошла его с честью, не начав паниковать даже после нескольких часов отсутствия Кадзу в поле зрения обитателей дворца. Понимала нутром: не могло ничего случиться с одним из лучших синоби Наито, кроме его собственных разборок с самим собой, настигавших его после большого скопления людей. Слуги недоумевали, куда ему подавать обед, коль скоро на общий с императрицей он не явился, паж-камердинер переживал, что снова остался без поручений на вечер, министры с удивлением отмечали его отсутствие на вечерних совещаниях. А Мэй сохраняла самообладание и ждала, то и дело удерживаясь от искушения по-звериному припасть к земле, пытаясь взять родной след. Кадзу явился под ночь, окруженный запахом костра, сырой земли, металла и речной воды, и предложил сбежать — ненадолго, отрывистыми словами, словно учился заново говорить. Пояснял перепуганной Мэй: он-де нашел живописную поляну у чудной чистой реки в королевском лесу, и тогда Мэй на секунду засомневалась, кто из них в самом деле оборотень. Может, Кадзу и сам в змею оборачивается? Но нет, он был всего лишь человеком, который ненавидел себе подобных больше, чем демонов, и в глубине души все еще боялся их больше, чем могущественных богов. И Мэй сбежала с ним — то была их первая вылазка за пределы замка.       Она так и не узнала, что было в той тренировке, что погнало Кадзу прочь от дворца и даже от неё; что заставило его искать одиночества для полного успокоения. Но к последствиям второй контрольной тренировки Кадзу с его отрядами была уже подготовлена. Мэй заранее освободила вечер под предлогом отдыха, придумывала даже новые способы сымитировать болезнь ради долгого побега, принять моральную боль возлюбленного в форме выжженой до черноты горькой страсти (она слышала, некоторые мужчины так избавлялись от наваждений), и сражаться с демонами — не с наяву воплощенными, но с чужими внутренними, а они бывали врагами куда изворотливее и выносливее. И, конечно, приготовилась ждать его в их совместных покоях сколько потребуется без единого слова упрека. И Кадзу вернулся в час Свиньи: измотанный, молчаливый, раздражение источающий будто ядовитые иглы. На этот раз он, кажется, не выходил за пределы дворца, но тренировку закончил в другом, далеком от общего тренировочного додзё месте. Едва ополоснувшись, он ничком свалился возле Мэй, сидящей на подушках со свитком; она невольно подивилась, как его движения оставались быстры и почти неслышны. Пристроив черноволосую голову на ее коленях, Кадзу прикрыл глаза, так и не сказав ни слова; Мэй огладила пальцами хмурый лоб, попыталась расправить тревожную складку меж бровей; тронула кончики скривившихся тонких губ. Не ушел, пело сердце, и оно же разрывалось от боли: какой ценой, какой жертвой возвращался к ней, жадной, эгоистичной, решившей, что сможет иметь все что захочет?       Глаза не могли сосредоточиться ни на одном иероглифе, и Мэй отложила свиток, целиком обратив внимание на Кадзу. Еще в домике на окраине деревни Наито утешать друг друга таким образом стало их привычкой; так Мэй отдыхала, убаюканная Кадзу, перед битвой за столицу; так и она была с ним рядом, опорой в буквальном смысле, когда он приходил после заданий, весь напряженный и натянутый как тетива. В точности как сейчас. Плохие сомнения закрались в душу, страшные догадки, и она только надеялась, что Кадзу не слышал, как участило биение ее сердце. Руки продолжали осторожно поглаживать его жесткие волосы, касаться скул, лишенных румянца загорелых щек, замирать у губ и чертить дуги бровей. Веки Кадзу дрожали, словно он не мог прогнать картинки, мечущиеся перед его внутренним взором, и Мэй сглотнула, прежде чем нарушить собственный обет.       — Позволь спросить, Кадзу, — прошептала ласково, робко, словно не ее царственной особе обычно задавали такой вопрос.       Однако мужчина был не в настроении замечать подобную иронию. Кадык на шее подпрыгнул, словно он хотел что-то произнести, да не смог. Мэй почувствовала, как оцепенение ползет вдоль позвоночника ужасающим узнаванием.       — Ты ранен? — выдохнула даже слишком быстро, забыв, что разрешения говорить так и не получила, и Кадзу в ответ дернул головой — отрицательно. Нет, в порядке. — Хорошо.       Но больше спрашивать не решилась. Не потому что нельзя было, не потому что знала, что нервничает, и желает заполнить тревожащую тишину, в которой как будто раздавался хруст разбитого костяного фарфора, по которому топтались ногами — так болит сердце, захваченное болезненными воспоминаниями. Тогда Мэй принялась тихо бормотать; говорить чепуху, рассказывать о распустившихся магнолиях на мощных ветвях и качающихся в пруду лотосах; об остроумной шутке Игараси Ксинга и сладких моти с грушей, поданных на десерт.       Но и ее поток слов иссяк. Догорал фитиль лампады, огонек у самого масла сиял особенно ярко, перед тем как вскоре потухнуть, и некому было зажечь новую. Время замедлилось, сворачиваясь вокруг царственных супругов кошачьим клубком, обещая покой, но Кадзу так и не открыл глаза.       — Родной, вернись ко мне, — прошептала Мэй, как последнюю молитву, и Кадзу снова дернул кадыком — выталкивал из себя слова, но они не шли наружу. Мэй снова огладила щеки — по дорожкам, где должны были стекать слезы, очищающие сердце, если бы они не были давно иссушены суровой пустыней несправедливой судьбы. — Это же я. Твоя Мэй. Мы с тобой вместе. И с нами теперь не случится ничего плохого. Я этого не позволю. Не отпущу тебя. И ты не позволишь. Любимый…       Наконец, Кадзу выпустил глубокий выдох — долгий, мучительный, как будто скопившийся в груди яд наконец вышел наружу и позволил ему дышать.       — Поделись, — продолжала увещевать Мэй. Ее голос был едва различим в темноте. — Скажи. Я услышу.       — Глазели, как бьюсь. Против всех, — выдавил Кадзу сквозь зубы, не размыкая глаз. — Азартные.       Услышанное подтверждение оказалось в сотню раз хуже всех догадок. Мэй пришлось задержать дыхание, чтобы не вскрикнуть. Вот оно, главное: с соклановцами бился всегда на открытом воздухе, всегда с теми, от кого чувствовал поддержку, всегда знал, ради чего. А тренировки с неизвестными самураями — чем не благостная версия Белой арены, в самом деле? Толпа неизвестных, недоверчивых, умелых и горделивых, чужих, наверняка проигрыша желающих…       Они ведь ни разу не упоминали арену после того памятного разговора у сёгуна. Так многим обменялись, узнавая друг друга в многие спокойные ночи, зная, что теперь уж никто их не разлучит, но болезненной темы не касались никогда. И то, припоминала Мэй — даже тогда говорил Такао. Кадзу лишь добавлял детали, и слова ему давались едва ли не мучительнее, чем столкновения с кнутом палача. Сейчас она понимала — не потому что не доверял, а потому что не мог; потому что отказывался даже сам смотреть на нее, чтобы не потерять покой.       — Родной… — наконец, выдавила Мэй, и увлажнившиеся непролитыми слезами глаза выдал голос. Кадзу поморщился. Голос постепенно возвращался к нему:       — Жалостливая. Зря сказал.       — Нет! — возразила Мэй, разорвав тишину их покоев. — Нет. Спасибо. Я знаю, как тяжело тебе это дается.       И сглотнула подступивший к горлу ком.       — Ты сказал, что я в деревне маялась бы. А сам? Жалеешь ведь. Иногда. И я жалею. Ты ведь от дома отказался, от привычной жизни…       Ее робкий шепот сам собой потух вместе с лампадой, когда Кадзу даже не шелохнулся. Лунный свет, более не встречая конкуренции пламени, скользнул по циновкам, подсветил две печальные фигуры. Принадлежащие друг другу, они даже при ярком свете шарили в поисках нити, соединяющие их сердца, будто беспомощные слепцы. Мэй подумала, что снова ступила туда, где было еще огорожено, где вероломное вмешательство могло прервать ход замедления. Но потом Кадзу вдруг открыл глаза, и Мэй едва узнала его. Темные, сливающиеся со зрачком радужки светились печалью, которая лилась через край, наконец-то освобожденная. Вот что, возможно, так отталкивало людей от Кадзу: задорные мальчишеские черты хранили печать потрясений, что вмиг превращают иного в старика.       — Думаешь, мечтаю жизни отнимать? — спросил без упрека и иронии, прямо и бесцветно. Мальчишка с глазами убийцы, перед которым ни разу не стояло выбора. Хочешь выживать — топи противника в соли, пока не начнёт шипеть кровь в его ранах. Хочешь жить — стань своим в клане убийц, гостеприимному к одновременно такому опасному и такому беспомощному сироте. Хочешь не быть одиноким — сражайся с самими демонами из Нараки, отбивая у них свою судьбу.       Протянув руку, Кадзу коснулся щеки Мэй.       — Не жалею ни о чем, Мэй. Никогда не пожалею.       Она наклонилась вперед, пряча в изгибе его шеи свою заветную, разрывающую сердце любовь и слезы — за них обоих, скатившиеся ему за воротник.       — Зажги лампаду, — попросил Кадзу, обнимая ее в ответ. — Нужно видеть тебя.       И, отгоняя от себя демонов прошлого, улыбнулся тихо, загадочно, как древняя скульптура, знающая главную тайну времени: о чем на самом деле мечтал, то уже приобрёл.